Рыжее божество

      Дазая взяли под опеку ещё лет в 5. Он рос умным, талантливым мальчиком. И учился всему быстро. Вот только взял Осаму под опеку никто иной, как босс «Портовой мафии» Мори Огай.       С малых лет мальчик был знаком с ножами, пистолетами, автоматическим оружием. Его учили и заставляли убивать. Ну, а на что Огай-доно ещё понадобился преемник? На свою замену готовить нужно проверенных людей. Вот он и готовил. Так готовил, что первое своё убийство Дазай совершил в 7 лет. Кажется, застрелил кого-то. Малым, он не противился жестокости, просто делал, что велели. Как противиться-то шнуру, так больно рассекающему кожу? Кстати, по этой причине мальчик и носил бинты. Когда по ним били, было не так больно, да и синяки скрыть легче было. А к 10-ти, когда ему начали доверять за послушание и перестали бить, носил их просто так, по привычке.       Подрастая, Осаму начал понимать. Понимать, чем занимается мафия. С момента принятия, в течении пяти лет, он убил чуть более, чем два десятка человек. Не в одиночку, нет. Ему помогали. Но хватит с него этих двух десятков, он больше не хотел лишать других людей жизни. Бесконечно находил оправдания, увиливал от заданий, прятался где-нибудь. И даже предпринимал жалкие попытки сбежать. Но что может 11-летний ребёнок противопоставить кучке амбалов, охраняющих его комнату?       Так прошло ещё 3 года. И за эти 3 года доверие к мальчику снова упало. Приходилось насильно, за короткие волосы таскать шатена на задания. И бить после, ведь он снова сам не смог нажать на курок.

***

      Однажды в холодный, даже, пожалуй, морозный ноябрьский вечер Огай-доно сорвался и единолично избил парня. Из-за него-то, из-за этого-то сорванца сделка с крупным предприятием была сорвана! «Сколько можно воротить нос, ты убийца!» — доносилось из кабинета босса вместе с юношескими криками боли. Осаму отхватил и по животу, и по ногам, и по спине… Куда шнур попадал, так тому и быть. Случилось даже отхватить в паховую область, правда, случайно, Мори не совсем поехавший. Хотя…       Крики доносились не менее, чем на протяжении целого часа. Мальчик молил бога, в которого даже и не верил, убить его поскорее. Да и раньше молил. Последние эти 3 года Дазай чуть ли не каждую пятницу ходил с моста кидаться — традиция такая. Все в пятницу бухают, а он с моста кидается.       На месте покалеченного шнуром наследника Огай-доно, тут и там были оставлены капли, даже лужицы крови. Вы думали, кусок удлинителя бьёт совсем не больно? Как же. До крови рассекает кожу, оставляет чёрные полосы. Они неделями потом заживают.       А потом надо было как-то доползти до своей комнаты. Босс был уверен, что найдёт собственного преемника где-нибудь в коридоре, уставшего, не сумевшего дойти до кровати, потерявшего сознание от малокровия по дороге. Поэтому даже сопровождения к нему не выставил. Этим и воспользовался покалеченный Осаму. Раны так жгли, хотелось снова закричать, выпустить боль наружу. Но нельзя. Нельзя, потому что схватят за руки, да за ноги и кинут в подвал на ночку.       Перед тем, как вступить в дождливый осенний холод, получилось захватить большой чёрный плащ. У выхода охранники мальчика даже не узнали. Хромающий, истощённый телом и душой, Дазай брёл по тёмным мокрым улицам. Кажется, снова шёл к мосту. Даже если сегодня четверг. Каждый чёртов шаг отдавался болью, мышечными спазмами по всему телу. Похоже, сейчас так и свалится, не дойдёт. А завтра проснётся уже в подвале. Мальчик так этого боялся, что ноги сами его несли по мрачным улицам Йокогамы. По пути заметил переулок. Нет, даже скорее небольшое по площади пространство, где ставили большие контейнеры с мусором, оставляли разный хлам, чтобы тот дожидался мусоровоза. В Японии мусор забирают в определённые дни ранним утром, не всем хотелось так рано вставать и мчаться с вонючими пакетами. Даже если и пахнет неприятно, спрятаться и переждать ночь можно было.       Дазай сел в самом дальнем углу, загородился коробками какими-то, чтобы мафии было сложнее его найти. При желании, достанут из-под земли, но, вероятно, о побеге ни одна душа до утра не прознает. Можно отдохнуть, за ночь раны немного затянутся и перестанут кровоточить. А завтра что-нибудь придумает. Только собрался прилечь, как… Заметил коробку. Она была сухая, по случайности оставленная под навесом. Осаму она заинтересовала не только своим видом, но и звуками, доносящимися из картонки. Похожие то ли на сопение, но ли на всхлипы, то ли на тихие стоны от боли… Заглянул. Там что-то шевелится под тонким кусочком простыни. Мех? Такой ярко-рыжий, красивый. Кот что-ли? Коты умеют сопеть?       Ребёнок. Это был маленький мальчик, низенький, исхудавший. Правда, ни разу необычный — у него были лисьи ушки, помимо человеческих, и хвост. Огненный, яркий, мягкий хвостик. Лисёнок, если можно его так назвать, свернулся калачиком в этой самой коробке, сжимая собственную, сильно большую по размеру, изорванную и застиранную серую сорочку. Это всё, что на нём было, кроме чёрного ошейника. Собачьего ошейника. Мальчик, кажется, вот-вот замёрзнет, покроется льдом. Он кривился, наверное, снилось что неприятное. Кажется, лисёнку было гораздо больнее, чем уже бывшему наследнику Огай-доно.       Дазай решил разбудить это… Существо? Он подумал, что сможет его согреть и успокоить. Хотя как может успокоить подросток, истекающий кровью, перебинтованный везде, где только мыслимо? Осаму аккуратно, бережно подхватил мальчика под мышки и усадил к себе на колени, прикрыв сухой стороной плаща. Лисёнок оказался больше, чем можно было подумать изначально. Сорочка свисала с одного плеча. Дазай даже покраснел.       Рыжий мальчик стал просыпаться. Поднял голову, сонными ярко-голубыми глазками посмотрел на Осаму… И потом начал брыкаться, царапаться (у кого-то ногти отрасти успели), даже попытался укусить обладателя карих, но таких шокированных сейчас глаз. Поэтому Дазай просто снова поднял его под мышки, хоть он и был тяжеловат, и держал так, пока не успокоится. А тот не успокоился. Он начал… Плакать. Только сейчас Самоубийца заметил: Лисёнок стиснул вместе ножки, на сколько хватало сил, а как понял, что брыкаться бесполезно, старательно прикрывал сокровенные места изношенной тканью, натягивая её, насколько было можно, ниже.       Даже думать было страшно, что и как с ним делали. Звери. — Не бойся, мальчик. Я не причиню тебе вреда. — Начал было Осаму. Как умел, так и объяснял. — Видишь, мне тоже недавно было больно. — Указал на ссадины, на чёрный полосы, оттянув бинты. — Ты замёрз и я решил попробовать тебя согреть… Я не буду держать тебя насильно, просто хочу помо…       Мальчик захныкал ещё сильнее. Горячие слёзы текли по маленьким щёчкам. Хватка ослабела, лисёнок вырвался. Но тут же сам прижался к Дазаю, рыдая в ткань чёрной рубашки. Был слышен только дождь, гудки нетерпеливых машин, шарканье ног по мокрому асфальту. Эти двое просидели в таком положении несколько часов. Успокоился рыжий мальчик с длинными, как оказалось, волосами до лопаток, только к часам двум ночи, вместе с дождём. — Ты как? — Тишину нарушил ласковый Дазаевский голос. — Н-нормально… — Лисёнок тоже умел говорить, как и все обыкновенные дети. Его голосок дрожал, сбивался. Немножко даже хрипел. — Как тебя зовут? Кто ты? — Чуя… Чуя Накахара. — Я Дазай Осаму. Можешь звать меня, как сам захочешь. Не хотел бы тебя допытывать, но столько вопросов, если честно… Сколько тебе лет? Откуда ты? Что с тобой сделали.? И кто это был… — У меня вопросов не меньше. — Ответил Чуя. Он уже не так боялся, потому смог рассказать. — Мне 10 лет. Хоть и выгляжу я гораздо младше, это так. Я… Совсем не помню, где и как родился. Помню только последние три года. Меня… — Накахара запнулся, зажмурился, но постарался продоложить. — Много раз перепродавали л-людям… — Безуспешно. Как о таком вообще можно было рассказать? Всё и так было ясно. Лисёнок, чтоб его, заплакал. Дазай молча кивнул в знак того, что всё понял и принуждать себя к неприятным воспоминаниям не требуется. — А я… Скажем так, приёмный сын босса «Портовой мафии». Так-то. Меня вот избили за то, что я не хотел убивать… Ну и рванул оттуда. Ха… Мне 14 сейчас. — В ответ на это Чуя крепко обнял избитого подростка. Наверное, они лучше вообще кого-либо понимали друг друга. Суицидник умудрился засмущаться…       Времени было много. Зашуганный, но такой красивый мальчик непонятного происхождения и избитый до полусмерти самоубийца. Забавно. Им было, о чём поговорить.       Оказалось, Чуя был ни мало, ни много, богом. Ну, почти. Скорее, олицетворением бога, физической его оболочкой. Мальчик владел силой гравитации. Как только он это понял, выживать стало чуть легче. Правда, сам мальчик и правда не помнил ничего, раньше 3-годичной давности. Он как бы «проснулся» в возрасте 7 лет. Проснулся в трущобах. Говорят, тогда на его шее было высечено «Arahabaki», надпись даже светилась. Но сейчас посмотреть было невозможно — мешал ошейник. Тогда ещё легенды о каком-то странном происшествии сновали… Короче, Чуя — бог.       Да, его действительно продавали и перепродавали на чёрном рынке несколько раз. Над ним издевались, его насиловали. Лучше бы Накахара и эти 3 года не помнил. Но как только научился отшвыривать толстых дяденек, стоило им лишь прикоснуться к рукам, ногам, волосам, хвостику или к более чувствительному месту, враг отлетал, словно демоном одержимый. Потому его и оставили на голодную смерть прямо у мусорки — клиенты жаловались. Подонки…       У Дазая способность тоже была. Отменяющая. Поэтому Чуя не смог перекинуть Самоубийцу через девятиэтажное здание напротив, поэтому так испугался и запаниковал. Всё, что ему тогда оставалось — заплакать, в предвкушении новой боли.       Потом выяснилось и то, почему лисёнок был таким маленьким. Во-первых, он сам от природы был низким, хрупким. Ему это очень не нравилось, всеми силами переубеждал окружающих в том, что подрастёт. Ага, с его метром десять сейчас, будет ли он шпалой в будущем? Во-вторых, лисы, потому и бог, маленькие сами по себе по сравнению с какими-нибудь волками, медведями. Почему лиса? Спросите у самого бога. А, бог же ничего толком не помнит… В-третьих, мальчик недоедал. Да и зачем такому милому маленькому лисёнку расти? Он и так прекрасен.       Потом Чуя пожаловался на боль: давил чёрный собачий ошейник, впивался в кожу, натирал, душил. Маленький мальчик просто стеснялся, да и боялся, если честно, просить снять его. Но всему терпению есть предел, тем более, Дазай внушал доверие. Накахара сел спинкой с Самоубийце, убрал волосы с шеи. Забинтованные руки осторожно, бережно, даже как-то боязливо принялись за застёжку. Чёрт бы это застёжку побрал! Она никак не поддавалась, а лисёнок стискивал зубы, стараясь не вскрикнуть от боли. Бедный… Щёлк. Сжалилась, сраная застёжка. На месте ошейника был болезненно-красный цвет, чёткий отпечаток всего рельефа кожаного ремня. Как же долго он терпел?       Надпись «Arahabaki» действительно была. Она пока светиться не собиралась, но существовала, по крайней мере. Похожа была на клеймо, только очень аккуратное. Сам мальчик так бы мало того, что не сделал, так не достал бы даже до туда. Да и боль от клейма точно запомнил бы. Ни одна рука, ничем на свете не способна была высечь настолько тонкую, ровную надпись. Кожа так не работает. Один вопрос: на что тут бог? Хотя вряд-ли кто-нибудь вообще об этом узнает, кроме самого беспамятного бога. А, не, всё-таки никто. Пф, бог какой-то       Зато Дазаю теперь было во что верить. У него теперь был бог.       На часах было часов 5 утра, насколько прикинул Суицидник. Он хорошо ориентировался во времени, с малых лет. Пока город не проснулся, надо было уходить отсюда. Надо было спрятаться, найти хотя бы временный ночлег. И хоть немного еды, иначе избивай этих двоих, не избивай — поминай как звали. Да и несовершеннолетних оборванцев, да ещё и таких: перебинтованный, с запёкшейся кровью, в официальной одежде Самоубийца, держащий за руку десятилетнего, чёрт возьми, человека-лисёнка, чтоб его, метр десять ростом, такой же перебинтованный у шеи, да ещё и полуголый. Да ладно, Осаму укутал его в свой высохший плащ и водрузил на спину, чтобы босой не бегал. На и лёгкий он был — кожа да кости. А ещё мафия щас как глазки свои откроет, как утречка доброго пожелает, так ноги не унесёшь. Ну и последняя причина срочного их ухода — может вернуться тот подонок, продававший Чую первому попавшемуся извращенцу на часик-другой… А рядом ещё и второй пацан, красивый такой, да ещё и с отменяющей способностью. Ха!       Но и разлучаться они не собирались. Отпускать друг друга было нельзя, они погибнут по одиночке, как бродячие псы. Поэтому, так вдвоём и пошли сновать по городу. К шести утра забрели на задний дворик какой-то пиццерии, и, о чудо! Пару абсолютно свежих, даже не открытых коробок нашлось. Чего это? Да дело в том, что если заказчик в пиццерии не пришёл за едой в течении какого-то времени, работники обязаны эту еду выкинуть. Видимо, вечером вчера заказал, а даже к закрытию не пришёл. Холодная была пицца, но вкусная.       Кажется, Чуе она особенно понравилась: так и облизывался, довольный был! Хотя ел такое впервые.       Ещё полдня они бродили вместе, было уже не так холодно, как ночью: и то радует. Присели отдохнуть в какой-то парк, болтали на разные темы… Как появилась Коё. Уже?! Как она так добралась, что ни Чуя с безупречным лисьим слухом, ни Дазай, привыкший быстро реагировать на любой шорох, не заметили?! Выходит, конец приключениям на сегодня… Самоубийцу запрут в подвале на неделю, а что сделают с Накахарой — непонятно. Оставалось только шокировано пялится на ведьму эту… — Доброго дня, Дазай Осаму. Не подумай, я не пришла тебя сдавать, забирать или ещё что-то. Я знаю, работа мафиози тебе не подходит. Ещё вчера бы притащила обратно, но услышав твои крики… Да, неслабо тебя покалечили… — Какая замечательная женщина! — Можешь мне ничего не говорить, я знаю, ты в недоумении. Только вот давно пора бы тебя отпустить. Помер бы.       В это время лисёнок так и жался к новому другу, сам Осаму смотрел настороженно, держался боязливо, недоверчиво. — Я знаю одного человека, который направит твой потенциал в нужное русло. У тебя есть все способности, чтобы спасать людей, а не глотки им перерезать. — Рассказывала Озаки, протягивая чью-то визитку и письмо. — Мафия уже завтра узнает, что вы там. И это в лучшем случае. Но как только вы очутитесь под опекой Фукудзавы-сана, вам ничто не грозит.       С этими словами Озаки Коё также тихо скрылась, как и пришла. Удивительная женщина. Ребёнка не сдала, да и помочь на свой страх и риск решила, ничего не получая взамен. Материнские инстинкты бывают даже у самых кровожадных убийц!       Дазай не думал, что она врала. Ведь именно Коё тайно кормила его, пока Осаму отлёживал очередные голодные сутки в портовом подвале, именно она чаще всего останавливала Мори, чтобы тот лишний раз не избил мальчишку. Да и лисёнок сказал, что не врёт она. Мол, ничё не знаю, это всё божественная интуиция.       Поэтому уже через час странная парочка была у входа в здание. Оно было на вид не очень, кирпичное такое, красно-коричневое. Недалеко находилась гавань Йокогамы, оттуда постоянно дул сильный ветер. Самоубийца осторожничал, оглядывался по сторонам, не терял бдительности и маленькую ручку Чуи тоже не выпускал. На первом этаже было кафе, шатен вежливо поздоровался и направился к лестнице, затем поднялся на второй этаж: здесь была какая-то юридическая фирма. Третий пустовал, нужен был четвёртый.       На этом самом четвёртом этаже повсюду стояли столы, двери вели куда-то в другие помещения. Акико Йосано, насколько верно прочитал Дазай бейдж, кажется, заметила их первыми. Тогда пришлось ей всё объяснить, показать визитку, письмо… Как только девушка прочитала имя отправителя, будто оцепенела на месте, недоверчиво посмотрела на пришедших. В глаза стразу бросился такой жалкий и потрёпанный внешний вид, всё стало ясно. Молча врач агентства, как оказалось позже, отвела детей прямо с директорской двери, постучала со словами «Прошу прощения, Фукудзава-сан, эти двое… Порт» — с запинкой проговорила Акико. Хватило одного лишь слова, чтобы директор сам открыл двери и запихнул Чую с Дазаем к себе в кабинет…       В итоге через неделю Осаму официально прошёл отборочный экзамен и был зачислен как детектив в агентство. Дазай не промах, Озаки об этом знала, так просто бы не порекомендовала его Юкичи. Лисёнок и самоубийца жили теперь в одной небольшой квартирке по соседству с… Двумя пустыми комнатами, так-то.

***

      Безусловно, Осаму всегда привлекал внимание любопытного лисёнка. Кажется, Скумбрия (так после прозвали Дазая) был всегда так близко, с ним всегда было так тепло. Но в то же время далеко, очень далеко, всегда была какая-то загадочность в нём.       Самоубийца так и работал детективом всё это время. Уходил бесконечно куда-то. Чую почему-то влекло к парню, сам он не понимал почему. Хотелось не отпускать его из объятий, хотелось вцепиться ноготочками и держать. Так себя ощущал лисёнок.       От чего-то рыжий мальчик начал краснеть, в тысячный уже раз заваливаясь в футон Суицидника. Смущался, всё хотел что-то сказать. Но, кажется, очень боялся это сказать.       Наверное, влюбился. Влюбился и думал, что если скажет, его обязательно вышвырнут на холодную улицу. Оттого и плакал по ночам.       Какой глупый лисёнок.       Так было довольно долго, пока Накахару тоже не взяли на подработку в агентство. Работа работой, но в городе в это же время случилось кое-что ужасное: «Портовая мафия» крышкой от йогурта поехала.       Так вышло, что она никак не могла получить документ, узаконивающий их действия. А творить всё, что вздумается для развития организации Мори не переставал. Потому, власти города объявили портовым собачкам войну, задействовав при этом ещё и агентство. В ходе этой войны в городе наступил кризис, многие предприятия съехали, другие обнищали. Обнищало, мягко говоря, ещё и агентство. Они никак не могли противиться указам властей, то-то и шли сквозь боль не зажитых ран, ослабленные, измождённые. Умереть бы им никто не дал, но и проку от таких бойцов 0. Оставался только Чуя, неофициально зарегистрированный в агентстве. Для боёв он был слишком мал, ему было всего 13 лет. К тому же, против людей, за исключением защиты, свою способность не применял. Если бы его увидели один раз на поле битвы, запомнили бы и обязательно отыскали, ведь лисёнок такой яркий, такой красивый, к тому же совсем маленький по размерам.       Юкичи прятал его, как мог. Его первым долгом было защищать сотрудников и агентство. Да что там долг, он сам по себе был добр к людям. Он не мог просто так оставить ребёнка в беде. Он тоже привязался к Накахаре. Последний верил лишь Дазаю и только после, правда, директору. Но Фукудзава привык, что от него коты разбегаются, чем Чуя был хуже?       Если бы правительство прознало о таком лисёнке, отправило бы в бой неумелыми приказами и его. И тогда бы лисёнок точно погиб. Вместо Чуи своей жизнью рисковал Дазай. Он был благодарен Юкичи, потому работал за двоих в отместку за защиту самого близкого для него существа на свете.       Всё агентство растило и восхищалось Чуей. Через несколько лет после создания организация получила приток новых сотрудников, известных уже, правда, читателю: Ацуши Накаджима, Миядзава Кенджи и Кёка Изуми. Последние два были всего на год старше лисёнка, но имели опыт в боях. А вот Накахара был всё таким же маленьким и боязливым, тем более, что, по факту, ему не 13, а 6 с момента пробуждения. Обычно, помогал Акико или тусовался с Ацуши в силу схожести звериного облика. И это только потому что Дазай вечно где-то пропадал.       И было так больно не видеть его целыми днями. И снова хотелось прижаться к потным бинтам, снова вцепиться, как какая-нибудь зараза, в ткань голубой рубашки. Даже ревностно было. И так злился Чуя на тех, кто отбирал у него Осаму. А ведь мафия жаждала его вернуть обратно, знаете? Лисёнок порой думал, что даже признаться в своей любви Самоубийце больше не сможет, потому что тот не придёт, не вернётся живым. А ещё глупый Чуя думал, что совсем больше не нужен любимому детективу.       В один дождливый ноябрьский день сотрудники окончательно были загнаны в тупик, потому собрались все вместе. Все пришли, все, кроме Дазая. Дазай впал в кому в силу обширных многочисленных переломов, ушибов и ссадин. Он чудом выжил, хотя сомнительно, что надолго.       Как же Йосано? А Йосано была не в лучшем состоянии. Портовая мафия знала, в кого целиться в первую очередь, доктор отключилась в первые минуты битвы, не успев справиться с собственными переломами.       Зная, как лисёнок любил соседа по комнате, Юкичи боялся пискнуть, что случилось с одним из сотрудников. Потому выдал Куникида: — Чуя… Дазай и Акико чуть не погибли в ходе битв. Мы не уверены, что оба выживут…       И голос такой холодный. И слушать было больше невыносимо. Неужели ничего нельзя сделать?! Не могло такого быть, абсолютно точно не могло! Не может он вот так вот просто потерять единственного родного человека?! Единственного, кто даже в самый тяжёлый момент не бросил едва знакомое существо на голодную смерть… Такое чувство, что сейчас разозлиться, заплачет, поднимется на воздух, полетит к медпункту, врезаясь в стены по пути… Сам не заметил, как прижался к родной груди. — Я же так люблю тебя, зачем ты меня бросаешь! Я же тоже умру без тебя! И весь город без тебя умрёт! Все без тебя умрут! Все, все, все! — Срывался на крик мальчик. Что он ещё мог сказать? Без Дазая умер бы и лисёнок от тоски, а для него умерли бы и все остальные. Он себя так чувствовал, он не умел врать, говорил, что получается. — Ты и так сбегаешь вечно куда-то, оставляешь меня.!       Кричал, распинался, ревел и так хотел, чтобы слова его были услышаны. Кажется, и были услышаны. Знакомая до боли в маленьком сердце рука потрепала рыжие, золотистые сейчас волосы. — Я тоже люблю тебя, Чуя. Не буду я тебя оставлять, просто отлежусь немножко и… Кхе, кхе, поднимусь… — Тишину, как и тогда, три года назад, прорезал хриплый, но заболтивый и ласковый голос Дазая. Он, кажется, тоже начал плакать.       Глупый, глупый Чуя! Так это было для него неожиданно, так он расчувствовался. Действительно, ему точно 6. Как такой большой мальчик мог быть таким наивным, таким эмоциональным?       В этот момент маленькая надпись «Arahabaki» засветилась ярким белым днём. Рыжее, глупое, рыжее божество совсем разрыдалось, сидя на Дазае. В этот момент давление, пульс, да и все остальные показатели датчиков нормализовались. И вся боль сошла. И ничего уже не болело. Наверное, так работает порча лисёнка Чуи, такого доброго лисёнка Чуи. И какое ему было дело до мафии, из последних сил отстреливающейся от властей? Какое ему было дело до плачущего деда Юкичи; завывающую Акико в постели напротив; валяющегося на полу, растроганного Рампо; смущённого Куникиды; обнимающихся в порыве чувств Танидзаки; трущей глаза Кёки и красного Ацуши, отчаянно пытавшегося успокоить подругу у порога в палату? Какое было дело богу до всего остального мира? Ведь у него есть собственный.