очень хороший

Марк порывисто выдыхает, плотнее смыкая пальцы на оружии. жмурится. и немного жалеет, наверное, тоже. ясно как день — пути назад нет. он вызвался сам.

***

— поймали ханурика прямо посреди его очередного убогого сюжетика про местную заброшку, — лидер «рукавов» фирменно ухмыляется, левая бровь едва выглядывает из-под очков в изящно-насмешливом изгибе. Марк несмело косит в ответ, будто ему запрещают смотреть. — теперь ему только небеса помогут. — Гриша многозначительно ведет рукой вдоль пояса. — оставил ребят поразвлекаться с ним прямо в тех же развалинах. хочу, Марк Владимирович, чтобы ты к нам присоединился. посмотреть. в чисто научных целях. как говорят американцы… — просто посмотреть? мне это не подходит! — бесцеремонно перебивает Багдасаров, внезапно подобравшись, и в свойственной только ему манере облизывает губы. снова косит, но уже с вызовом. голос привычно срывается на пару тонов повыше на конце предложения. — я его сам в асфальт закатаю! сам убью! в земле будет гнить у меня! к левой брови лидера в приятном удивлении присоединяется вторая. одобряющий хлопок ладонями отдается скрипом кожаных перчаток, Гриша делает несколько шагов вперед, приближаясь к бывшему горе-президенту, и в воздухе повисает несказанное «будет сделано». тот же в свою очередь за несколько секунд успевает уже и пожалеть о сказанном, и смириться. заискивание признания Марка лидером как равного вырывается из Багдасарова обыденным набором угроз. да и чем он хуже?! подумаешь, убить одного засранца, попытки которого заснять компромат (чересчур уж удачные, между прочим) он не пресек сам, даже поощряя. все знали, а Марк не отрицал, что иногда его язык был в полном дисконнекте со всей остальной системой органов, включая самые главные. и это не только в состоянии алкогольного или наркотического опьянения. — а кишка ли не тонка, а, Марк Владимирович? как говорят американцы, кто о себе слишком высокого мнения, тот потом… очень низко падает. — да ты… да я… да я вам всем покажу, как во мне сомневаться! поехали! исполню в лучшем виде! — уязвленное эго брызжет очередным потоком яда. потребность покрасоваться перед кем-то серьезным и непоколебимым вроде лидера ощущается почти что физически больно. как он смеет насмехаться над Марком?! он, между прочим, президент. был. но бывших президентов не бывает, есть только окончившие срок, а какой — уточнять уже необязательно. — тише, тише, Марк Владимирович, я все понял, незачем здесь расходиться. — лидер слегка встряхивает бывшего политика за плечи, перетягивая все его внимание с бессмысленной и странной защиты сомнительной чести на свою персону, и думая о том, что как-то некстати забыл об отсутствии тормозов у Багдасарова. аккуратно поправляет сбившийся воротник белой мятой рубашки и красный непонятно как завязанный галстук, держащийся, похоже, лишь на добром слове. — хочешь — ты убивай, погоды не сделает. тебя же все-таки слили, вот и будешь сам это дело решать. — Марк, все это время старающийся следить за руками главаря ОПГ, заторможенно кивает и неосознанно подается навстречу. Гриша, подмечая поползновения, лишь самодовольно усмехается и медленно тянется к уху политика. — поехали. — шепчет. и чувствует чужую дрожь. заброшка давит со всех сторон холодными изрисованными стенами. Марк, прежде чем добраться до нужного места, спотыкается пару раз об кое-где обвалившиеся потолки и недовольно орет, обещая снести это непотребство. Гриша, идущий перед Багдасаровым, даже не слушает — знает все слова и действия наперед. — ну что, наигрались? — лидер одобрительно улыбается, окидывая взглядом местами побитого журналюгу, который, несмотря на стекающую кровь и свежие раны, все равно громко мычит в кляп, будто пытаясь чего-то этим добиться. риторический вопрос вызывает у ребят тихие самодовольные смешки. Грише ответ не нужен — сам все своими глазами видит. одобрительно хмыкает и поправляет очки. — у нас смена кадров. Марк Владимирович решил сам взять это дело, как говорится, в свои железные рукава. скорость смерти ханурика зависит именно от него с этой секунды. ребята одобрительно галдят. ханурик орал бы, если бы рот не был заткнут кляпом, поэтому он просто громко мычит. Гриша с тенью гордости ухмыляется. Марк нервно сглатывает, испытывая сразу несколько чувств: растерянность, злость, желание доказать то, что «может» и легкий испуг. с переданным пистолетом прибавляется также чувство тяжести в левой руке и прилив уверенности. — сможешь, Марк Владимирович? — лидер стоит за спиной, за лидером стоят остальные. — ты все еще в праве отказаться. путь такой выбрал, что всегда успеется испачкать руки в крови. — я все сделаю! хватит болтать, иначе и вас всех порешу! всем понятно?! — вырывается быстрее, чем Багдасаров успевает подумать. осознание отображается на резко сменившемся лице плотно сжатыми губами, и у Гриши проносится мысль о том, насколько Марку повезло, что банда знает его достаточно для того, чтобы навскидку определить уровень серьезности его порой уж чересчур громких высказываний. — по тонкому льду ходишь, отец, — немного подумав, все-таки произносит Гриша. — как бы сам кони не двинул здесь. — усмехается, привычно выгибая левую бровь. — сегодня умрет только один, — Багдасаров кидает короткий взгляд через плечо и неожиданно пропускает угрозу мимо ушей, отдавая предпочтение оружию в руке. лидер жмет плечами, мол, никаких претензий, но все равно недовольно поджимает губы. пафос через край. Марк для приличия вертит пистолет в руке с видом знатока и вытягивает его перед собой. Гриша, не в силах сдержать любопытство, отходит чуть в бок и со странной смесью эмоций подмечает, что Багдасаров, обычно фонтанирующий лишь какими-то пустыми угрозами и заявлениями, правильно держит оружие. из мыслей о том, чистая это удача или Марку Владимировичу все еще есть, чем поделиться, вырывает чертыхание последнего и мычание ханурика, что рыпался все интенсивнее, видимо, являясь одним из немногих, кто верит в Марка и его запал расправиться с убийцей его карьеры. или, как нравится думать Марку, с персональной назойливой мухой. с такой, что самая мерзкая, быстрая и прилипчивая — сколько раз по ней не ебани, все равно, падлюка, не подыхает. Багдасаров как-то слишком удовлетворенно втягивает носом воздух и расправляет плечи. теперь эта муха точно сдохнет и больше ни на кого не сядет, а он, Марк Владимирович Багдасаров, станет спасителем вшивого девятого канала и всего человечества. руки вдруг начинают подрагивать неожиданно даже для Марка. он недоверчиво опускает на них косящие глаза и впервые задумывается о том, что, скорее всего, промахнется. глаза подводят его и так, а если это сделают даже руки, то жалкий журналюга получит пулю не между глаз, а лишится части уха в лучшем случае. в худшем — его убьет не Багдасаров, а кто-то другой. это будет слишком сильным ударом по чести Марка, в конце-концов, он же сам ее защищать должен, так? поэтому нужно успокаиваться. выходит, если по-честному, хуево. не каждый день тебе выпадает шанс прикончить того, кто буквально уничтожил все, над чем ты работал. Марк про себя усмехается. по сути, сейчас он окружен теми, из-за кого чуть не присел на куда больше чем просто три года. один снял компромат, другие упорно считали крысу за своего. как весело получается. может, действительно всех уложить? хотя, наверное, лучше не стоит. косоглазие и дрожащие руки не отменял никто. еще нужно было как-то возвращаться в политику. и поблагодарить всей дружной компанией многоуважаемого полковника Жилина и его коллег за их благоразумие и огромное желание хранить секреты. Марк порывисто выдыхает, плотнее смыкая пальцы на оружии. жмурится. и немного жалеет, наверное, тоже. ясно как день — пути назад нет. он вызвался сам. хотя помощь с непослушными конечностями и прицелом никто, вроде, не отменял. лидер, будто прочитав чужие мысли, делает шаг вперед, тихим эхом оттолкнувшийся от серых стен. Багдасаров невольно вздрагивает сначала от напряга, а когда на одну из его рук, мертвой хваткой держащих оружие, ложится другая, чертовски холодная, от странного удовольствия. — я помогу. негоже так с новичками, а, Марк Владимирович? — лидер, хоть он и чуть ниже политика ростом, заставляет Багдасарова почувствовать себя самым маленьким если не в необъятном мире, то в этой заброшке точно, когда его левая рука опускается на чужой бок, слабо сжимая, а грудь прижимается к напряженной спине. Марк все-таки недовольно скалится, отстраненно думает о том, как же Гриша так бесшумно снял противно скрипящие от каждого телодвижения перчатки, и, на удивление, даже не орет. напряженно кивает да и только. оплошать хочется в последнюю очередь. все равно выстрел будет с его руки. — он скоро сам здесь окочурится от ожидания, не стоит делать ему таких подарков. дыши. со мной. Марк без задних мыслей прислушивается к чужому дыханию, спиной ощущая совершенно спокойное сердцебиение Гриши. тот глубоко вдыхает, останавливается, делает долгий выдох. Багдасаров нервно сглатывает непонятный ком в горле и следует примеру лидера, фокусируясь на его холодных ладонях и призрачных вздохах рядом с ухом. ожидаемо хочется откинуть голову на крепкое плечо позади, что Багдасаров абсолютно не задумываясь сделал бы в немного иных обстоятельствах. лидер, чувствуя, как чужая спина расслабляется, в одобрении сильнее сжимает бок политика, пару раз проведя ладонью вверх-вниз. осознание, что он перестарался, приходит не сразу. Марк начинает млеть в его руках. такого пока не задумывалось. — ну, Марк Владимирович? покажешь мне, на что способен? — Гриша говорит немного отстраненно, но холодную ладонь, однако, убирать не спешит. помогает прицелиться. Марк изо всех сил старается моргать как можно реже и обхватывает пистолет еще крепче, до побелевших костяшек и подрагивающего от напряженных губ подбородка. ситуация обрушивается на него незатихающими ни на секунду звуками, которые издает журналист, и Багдасаров осознает, что все это время его мысли полностью перекрывали раздражающий до невозможности голос. — дадим ханурику по заслугам. уже давно пора его прикончить, Марк, а иначе проблем не оберешься. и без него достаточно. — Багдасаров безмолвно соглашается. его охватывает приступ слепой агрессии, что отдается неприятной пульсацией в висках и затрудненным дыханием. в обычный день он бы просто начал угрожать всем перевоспитанием, но сейчас ситуация позволяет нажать на курок. — ну, бывай, отец, — Гриша кивает журналисту, глаза которого в очках кажутся еще более сумасшедшими чем могли бы быть. — говорил же, кто много знает, тот пули глотает. — приятного аппетита! — зло и без заиканий буквально выплевывает Багдасаров, нажимая на курок, пока лидер проговаривает у себя в голове абсолютно то же. думал, несолидно как-то выпячиваться снова, а тут Марк Владимирович вдруг делает все за него. и речь идет не только о глупой фразе. Гриша в приступе неясной гордости наконец вспоминает, зачем вообще связался с Марком. громким хлопком выбивает из головы все дельные и не очень мысли. Марк косит сильнее обычного, то жмурится, то наоборот широко раскрывает мутные и без того огромные глаза. мотает головой, смахивая наваждение, и медленно опускает руки не без помощи Гриши. тот незаметно выхватывает пистолет обратно, взглядом не отрываясь от крови на обшарпанной стене. когда Багдасаров все-таки находит в себе силы опустить взгляд чуть ниже и посмотреть на журналиста, его выворачивает. на протяжении долгих пяти минут ему кажется, что он точно выблюет желудок и, может быть, что-нибудь еще, а слезы от надрыва появляются почти сразу и делают ледяные щеки влажными. когда Марку уже больше нечего выплюнуть, он с трудом выпрямляется и замечает, что ни трупа, ни остальных трех ребят Гриши уже нет. последний терпеливо ждет, когда Багдасаров наконец переступит черту, разделяющую его жизнь на до и после. — так всегда? в первый раз, — Марк сам удивляется вопросу и слабости своего собственного голоса. несколько раз моргает и стирает слезы, позволяя осознанию того, что забрал у человека жизнь, осесть в больной голове пульсацией. даже не жалеет. разве что о том, что не сделал всего этого раньше. угасающая ярость тихо клокочет где-то под легкими и оставляет после себя противный привкус на языке. — может и во второй, — Гришу внезапно тянет на легкое откровение. он, поколебавшись, снимает очки, убирает их в карман и делает шаг навстречу, вытягивая перед собой руку. Марк смотрит сначала на нее, а затем поднимает немного расфокусированный взгляд на лидера. пока слабо сжимает протянутую ладонь, сплетая пальцы с чужими, не может отделаться от мысли о том, что перед глазами теперь абсолютно другая картинка. Гриша будто становится старше и серьезнее с каждой секундой, под глазами отчетливо виднеется цена его жизненного пути, а плечи напряжены от непосильного груза. повисает молчание. ни Гриша, ни Марк не могут сказать, как точно оно сейчас ощущается, потому что оба заняты своими мыслями, которые привести в порядок теперь, как оказалось, гораздо сложнее. — я его убил, — за этими словами почти различимо чувствуется тень триумфа, немного перекрытая шоком. — ты его убил, — спустя несколько секунд тихо отзывается Гриша. — ни я, ни кто-нибудь еще. ты заслужил немного отдыха, что думаешь, Марк Владимирович? — все такая же ледяная рука смахивает мокрые пряди с чужого лба, зарывается в волосы, аккуратно массируя кожу, и прижимает едва ли не треснувшую от напряжения голову к плечу, облаченному в белый пиджак. Багдасаров вдруг начинает загнанно хрипеть, хватается за Гришу как за спасательный круг. — больше тебе никто не помешает. нам больше никто не помешает, слышишь? это была всего-навсего необходимая мера. — звучит как обещание больше не подставляться, но Марк уже и не знает, чему верить и стоит ли вообще начинать это делать. все, на что пока есть силы — провести носом к высокому вороту черного свитера, шумно вдохнуть резковатый одеколон с отголосками естественного запаха лидера и прикрыть красные глаза. — ты очень хороший, Марк Владимирович, очень хороший. Багдасаров согласно мычит куда-то в шею и бесцеремонно забирается ладонями под белый пиджак, согревая. — за Сапоговым должок. — вдруг выдает он, даже не стараясь скрыть то, как все-таки доволен. Гриша кивает и улыбается. за всем человечеством тоже.