Vergissmeinnichte

«Нет страшнее преступленья — Мучить жаждою любви. Ни молитве, ни смиренью Не унять огонь внутри» — Марко Поло «Королевы и короли»

— Почему ты всё время молчишь?! — светло-русая бледная, как мел, девушка испуганно сжалась в комок, натянув на себя одеяло. В кристально чистых голубых глазах читалась неизбывная тоска вперемешку со страхом. Даша виновато смотрела на молодого офицера, который только что в очередной раз накричал на неё, громко хлопнув ладонью по столу. Всё повторяется снова. Немецкая лающая речь пугает и заставляет только виновато смотреть, пытаясь таким образом хоть как-то сгладить ситуацию. Рудольфа Рихтегдена ужасно мучала рука. Она ныла, боль передавалась импульсами от лопатки до запястья. Его выбешивало молчание, заметьте, его же переводчицы! Ему надоело видеть, как она виновато смотрит и молчит. Это молчание сводило с ума. — Дарья, я прошу, скажи хоть что-нибудь. Так невозможно жить! Боги, почему ты попала именно под колёса моей машины?! Почему?! Ах, да, прости, я же забыл, что ты не хочешь разговаривать. Доктор говорит, что ты... — девушка начала жестами показывать, что ей нужна бумага и карандаш. Немец нахмурился и в очередной раз рявкнул: — Хватит бумагу переводить, лучше начни говорить! Я не желаю знать твоих оправданий, почему мне пришлось из тебя вытряхивать половину моей аптечки. Я не хочу! — овчарка, которая лежала на ковре, тихо заскулила. Рудольф на неё строго посмотрел и покачал головой. — Берта, и ты туда же, предательница. Ладно, я и так уже опоздал на службу, но это не означает, что ты должна пытаться покончить с собой, понимаешь? Я убрал все ножи, таблетки в недоступные места. Ты даже если захочешь, не найдёшь. Ты поняла? Доктор сказал, что ты должна больше лежать. У тебя ушиб спины, причём достаточно сильный. Кивни, если поняла, что тебе надо делать? — девушка быстро закивала, натягивая одеяло. Офицер кивнул и, взяв со стола фуражку, быстро вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. От резкого звука девушка вздрогнула. В комнате повисла тишина, которую прервало поскуливание большой лохматой немецкой овчарки. Она была единственным существом, которое жалело и сочувствовало утрате. Сильно болела спина, по которой сине-фиолетовыми пятнами рассыпались ушибы и синяки. Мягкая кровать, конечно, немного уменьшала боль, но на смену ей приходила обида. Разве она виновата, что попала именно под машину Рудольфа? Даша свернулась клубком, накрывшись с головой. Из груди начали вырываться тихие всхлипы, в глазах защипало и начало жечь. Разве она виновата в своих чувствах?

***

Два дня назад Пасмурно. За окном изредка моросит мелкий противный дождь. На улице редко встретишь обычного прохожего в такую погоду, хотя и в солнечную мало кто отважится ходить по улицам, на которых тебя могут схватить и уволочь в застенки. Облавы на подпольщиков часто доставали невиновных жителей города. Немцы особо не церемонятся: есть подозрение — добро пожаловать в гестапо. Страдают и умирают непричастные, а нарушители «нового» порядка продолжают портить жизнь окружающим. Да, конечно, они сражаются против и хотят как лучше, но их помощь выходит всегда боком. В комнате было душно, но окно не решались открыть. Был слышен звук печати — шёл привычный рабочий день. Дарья поправила на плечах шерстяную шаль мышиного цвета и, потерев уставшие глаза, склонилась над желтоватым листом бумаги с мелким машинным текстом. Она начала делать пометки карандашом на другом листе, словно чтобы что-нибудь не забыть. Работа была достаточно сложной — восемь или девять часов в день переводить документы с немецкого на русский и наоборот. Утомляет и ум, и глаза, но за неё щедро платят — этих денег хватало обеспечить больную бабушку, единственного оставшегося родного человека. Из кабинета вышел молодой офицер, сопровождаемый красивым баритоном начальника, который что-то говорил о сроках проведения каких-то учений зенитчиков. Тот вроде ответил «Яволь» и, проходя мимо стола Дарьи, невзначай проронил: — Герр гауптман вас ждёт. — немец широко улыбнулся и исчез в глубине коридора. Девушка запахнула кончики шали, дрожащими руками взяла толстую папку с перепечатанными отчётами сотрудников пожарной охраны и, встав, постучала в дубовую дверь. — Входите. — раздалось разрешение. Девушка глубоко вздохнула и переступила порог кабинета, словно прыгая в ледяную прорубь. Все говорили Дарье ещё в детстве: «не ищи принца на белом коне, таких не бывает». Она никогда не слушала и каждый день после школы терялась в городской библиотеке. Она никогда не любила шумные компании сверстников, всегда сидела в сторонке с очередной книгой в руках. Её считали странной и нелюдимой. Её никто не понимал, даже родители. Она находила успокоение только рядом с бабушкой, которая часто рассказывала истории и никогда не упрекала её в беспечности и мечтательности. Она всегда говорила, что рано или поздно, каждая Ассоль найдёт своего Грея. Дарья в это искренне верила и из-за этого в свои двадцать семь была одна, в то время как бывшие одноклассницы оплакивали погибших на войне мужей. Она была красивой, за ней ухаживал самый красивый юноша на курсе, но девушка его отвергла. — Дарья, как хорошо, что вы заглянули. — за массивным столом с зелёным сукном сидел сероглазый офицер, который улыбнулся девушке. В кабинете стоял привычный запах табака и одеколона. Дарью бросало в дрожь от одного взгляда, от одной улыбки немца. Он посмотрел на папку, которую девушка несла в руках. — Герр гауптман, я перепечатала всё, что вы просили. — Я в вас и не сомневался, фройляйн. Вы всегда делаете всё очень быстро. Положите на дальний стул и можете быть свободны. — немец кивком головы указал на старенький стул. Дарья быстро выполнила просьбу, но на последних словах обернулась. — Но я ещё не закончила переводить указания для старост деревень! — Хорошо. Только особо долго тоже не засиживайтесь. Помните про комендантский час. — после слов офицера, девушка только кивнула и вышла, оставив после себя лёгкий аромат ландыша. Любовь всегда приходит внезапно. Дарья уже практически год была тщетно влюблена в гауптмана Рудольфа Рихтенгдена, начальника хозяйственной части города. Она работала у него переводчицей. Он хорошо платил, многим этого и достаточно: прокормить семью в непростое время. Дарье не давали покоя его серые глаза, в которых она хотела найти хоть капельку тепла, капельку ответных чувств. Но нет, он оставался холодным и недосягаемым для неё. Это и естественно — она русская, дикарка, а он немец, представитель высшей расы. Многие девушки, которые работали в комендатуре были связаны с подпольем и за спиной у Дарьи шептались про её чувства. Она никому о них не говорила, но в толпе легко узнать влюблённого человека. От понимания того, что в спину с плевками тебе говорят: «Подстилка немецкая», — становилось невыносимо больно, но сердцу не прикажешь… Рудольф зашипел от боли — назойливо и нестерпимо ныла рука. Наверное, было связано с переменой погоды. По крайней мере смешно, если тебе даже нет тридцати, чувствовать себя стариком. Рудольф попытался сосредоточиться на отчёте о продовольствии в зенитную школу — получилось довольно плохо. Боль от лопатки распространялась на всю руку. Нет, надо же было так попасть под осколок! Зато теперь сидишь себе в кабинете и подписываешь огромные стопки ненужных бумаг, снарядов бюрократических издержек. Даже на войне чиновники сунут нос в любую щель, абсолютно не смысля в тонкостях. Взгляд Рудольфа упал на выцветшую фотографию в рамке: рядом с ним стоял очень похожий на него офицер в морской форме и фуражке с белым верхом. Брат уже два месяца пропадает в Атлантике, командует собственной подлодкой. Где же тебя носит, Ральф? Даже письма не пишешь. За окном начало темнеть. Стрелки на повидавших кровавые бои часах показывали ровно без четверти семь. Пора домой. Офицер надел лёгкий плащ и, закрыв кабинет, быстро спустился по лестнице вниз, ко входу. На улице шёл холодный и противный мелко моросящий дождь. Дарья пожалела, что не взяла зонтик. Двое патрульных прошли, тихо ругаясь. Конечно, им самая тяжёлая работа достаётся. Что будет, когда начнётся зима, не знает никто — каждый год природа преподносила особенные сюрпризы. Девушка мялась под козырьком, думая, как добраться до своего дома, ведь жила она на другом конце города, около реки. — Отвратительная сегодня погода, не правда ли? — девушка дёрнулась от знакомого до боли голоса. С ней поравнялся тот, кто заставил сердце мучаться от боли целый год. — Погода просто ужасная, герр гауптман, — переводчица покачала головой, стараясь не смотреть на офицера, — А я, растяпа, зонт дома забыла. — Я могу вас подвезти. Вы же живёте на северной стороне набережной, верно? — Д-да, — девушка опешила. Это было обычной вежливостью или чем-то большим? Нет, не смей даже мечтать об этом! — Тогда прошу вас. — немец, улыбнувшись, сбежал по ступенькам и услужливо открыл дверь чёрного замызганного «Опеля». — Спасибо. А вы не боитесь слухов? — спросила Даша, аккуратно присаживаясь на заднее сидение. — Слухов про то, что подвёз свою переводчицу до дома в дождь? Дарья, дорогая вы моя, это простая вежливость и забота о своих сотрудниках. Дорога прошла молча: Дарья не решалась заговорить первой, а Рудольф внимательно смотрел на дорогу. Он хорошо вёл: мягко, плавно. В салоне пахло той же смесью табака и одеколона. За окном проносились разрушенные дома, жители ходили как призрачные тени, стараясь поменьше попадаться на глаза патрулям. Безраздельно властвовали страх и отчаянье. Дарье повезло — она жила в северной части города, ведь из южной всех выселили и устроили там огромное гетто. Кто туда попадал — не возвращались. Ещё ходили слухи о концентрационном лагере под городом. Мало кто отваживался даже приближаться к проклятому месту. Офицер остановил машину около трёхэтажного дома. На первом этаже были выбиты стёкла — последствия бомбёжек, стены были испещрены осколками. Дарья поблагодарила немца и быстро выскочила из машины. Рудольф только улыбнулся и вдавил в пол педаль. Ему нравилась его переводчица: умная, обязательная, трудолюбивая, старательная, выполняет иногда даже сверх нормы. Она была к тому же очень красива. Красива по меркам расовой теории: светлые волосы, прямой профиль и голубые глаза, которые цветом напоминали букет незабудок. Наверняка, Гитлер и Геббельс вещают именно о такой, о «идеальной» арийской красоте. Но было у девушки в глазах что-то, чему Рудольф не мог найти объяснения: какая-то тайна или загадка. На пороге дома его встретила лохматая овчарка, которая радостно кинулась к хозяину и попыталась его облизать. Рудольф улыбнулся, потрепав её по загривку, она ведь скучает целыми днями. Единственное существо, которое не предаст и всегда будет счастливо возвращению. Какая ирония, ведь её сородичи могут разорвать человека в клочья, но Берта не такая. Она была очень ласковой и больше походила характером на кошку, чем на собаку. Рудольф подумал, что на выходных надо обязательно будет с ней погулять. Вечер выдался спокойным: никто не дёргал, не беспокоил. Рудольф расположился в своём любимом мягком кресле и читал «Гамлета» в старой потрёпанной книге. Берта лежала рядом, изредка поскуливая, прося ласки. Внезапно в дверь позвонили. Это оказался молодой ефрейтор из почтовой службы. Рудольф хотел было возмутиться, что поздно для разноса почты, но посмотрев на запыхавшегося солдата, который пролепетал: «Мне лейтенант выволочку устроит, если я не передам вам это письмо». Офицер сделал себе пометку поговорить с начальником почтовой службы. Письма приходили очень редко. Рудольф сел и быстро распечатал желтоватый конверт. Дальнейшее повергло его в ступор: привычным машинным шрифтов в сухой формулировке сообщали, что подлодка U-646 под командованием капитан-лейтенанта Ральфа Рихтенгдена с честью погибла. Никто из членов экипажа не выжил. Берта, словно почувствовав смятение хозяина, положила голову ему на колени и начала жалобно поскуливать. Тот растеряно погладил её между ушей. Взгляд офицера упал на графин с коньяком. Да, сейчас есть повод напиться в стельку. Он остался один.

***

— Бабушка, пожалуйста, не умирай! — в маленькой тёмной комнате одиноко слабо светила керосинка, стоящая около кровати. Даша сидела на краешке и судорожно сжимала сухую ладонь. Старая женщина улыбнулась и медленно, слабым движением погладила девушку по голове. — Пора мне, Дашенька. Уж прости меня, старую. Надо тебе и самой жить, не оглядываясь на меня. Я и так долго прожила, промучилась здесь. — Что ты такое говоришь?! Как же я без тебя?.. — к горлу подкатил ком. Жизнь потихоньку начала угасать в светло-голубых глазах. — Дашенька, ты справишься. Держись за свою мечту, слышишь? Прощай... — Нет! Нет! Пожалуйста, прошу. Ты ведь просто уснула. Ты не можешь бросить меня... Я ведь не справлюсь без тебя... — в пустой комнате тишину прерывали только тихие всхлипы, перемешавшиеся с мольбами и просьбами.

***

У Рудольфа жутко болела голова. Он с трудом разлепил глаза: правильно, нажирание в хлам всегда сопровождается последующим похмельем. Хотя бы коньяк был хорошим. А ещё ехать на службу, вот незадача. Ральфу уже ничем не поможешь. Берта, понимая состояние хозяина, тихо лежала и притворялась спящей. Он так с ней и не погулял. Ранним утром дороги были пустыми. Даже патрули редко проходили. Это и хорошо, хотя бы тихо. Рудольф уверенно вёл машину, как вдруг на повороте ему под колёса бросился человек. Практически интуитивно среагировав, офицер резко затормозил. Утро начиналось просто великолепно: он умудрился кого-то сбить. Главное, чтобы не насмерть. Когда Рудольф вышел, чтобы посмотреть на жертву своей или её же неосторожности, с трудом сдержал отборные ругательства: на мощёной мостовой лежала его переводчица. На виске кровоточила огромная ссадина. Девушка была без сознания, дыхание было слабым и прерывистым. Рудольфу подумалось, что на службу он опоздает. Надо Дарью отвезти в госпиталь, чтобы ей занялись врачи. Хотя кому она там нужна? Проще доктора уговорить приехать домой. Берта удивлённо зарычала, когда её хозяин положил незнакомку на диван. Чуткий нос собаки уловил неизвестный, но интересный запах. Овчарка ткнулась мордой в безвольную руку девушки, после вопросительно посмотрела на хозяина, который звонил в госпиталь.

***

В голове стоял невыносимый шум. Перед глазами разверзались и захлопывались огромные чёрные дыры. Откуда-то издалека раздавались голоса: они говорили о чём-то на лающем немецком. Дарья попыталась понять, где она, а в мыслях пронеслись последние мгновения перед ударом. Она в слезах, с утра пораньше, шла по улице и хотела перейти дорогу. Она шла в своих мыслях, не смотря по сторонам. Потом звук резкого торможения, после - удар и темнота. — Доктор, она жить будет? — Рудольф, я не могу сказать точно. У неё сотрясение мозга, сильные ушибы и гематомы по всему телу. Существовать она будет, но из-за сильного удара головой непонятно, какие нарушения в психике могут возникнуть. — Что вы хотите этим сказать? — Возможна временная немота, амнезия. Ещё у неё сильное потрясение. В довесок она вполне может замкнуться в себе. — Значит... — Она осталась одна, Рудольф. Она не выживет, если ей не помочь. — И этим человеком буду я. Я же её сбил. Какая ирония. Надо же так вляпаться, вовек не отмоешься! — Я оставлю все предписания на листке, — голос врача перешёл на едва различимый шёпот. — Только вы с ней помягче, не стоит кричать и злиться. Ей от этого будет только хуже. — Хорошо. Дарья сумела открыть глаза. На стуле рядом с кроватью сидел уставший Рудольф. Серый взгляд был равнодушным. — Что ты смотришь, дурашка? Мне же с тобой колупаться...

***

Настоящее время Рудольф зашёл в свой кабинет с чувством вины. Зачем он на неё накричал? Она ведь невиновата в том, что так неудачно ударилась головой? Ему самому надо было внимательней следить за дорогой. Сейчас она наверно лежит, свернувшись калачиком, и плачет в подушку. Нет, так нельзя было с ней поступать. Он ведь бросил её в одиночестве... В кабинет заглянул Вилли, бессменный помощник, который вчера мужественно выслушивал начальника округа целых четыре часа. Офицер козырнул и, посмотрев на своего начальника, покачал головой: — Неважно выглядишь, что-то случилось? — Да так, в жизни наступила полоса невезения, — Рудольф отмахнулся и в задумчивости начал перебирать папки с очередными отчётами. — Ты не в духе. Можешь расскажешь? — Позавчера вечером письмо пришло. Ральф погиб. — Сочувствую. — Он был младше меня на четыре года, понимаешь?! На четыре чёртовых года! А я даже не могу проститься с ним, понимаешь?! — Возможно. — Вилли кивнул. Он привык к срывам своего начальника. После тяжелейшей контузии вспышки гнева были лёгкими последствиями. — А ещё для полного счастья я вчера утром сбил свою переводчицу. — Дарью Смирнову? — Да, именно её. Теперь вынужден с ней возиться и выхаживать. Она ударилась головой, теперь только и делает что молчит и плачет. — Она онемела? — Врач говорит, что на какое-то неопределённое время. Я хотел было отвезти её в госпиталь, но рука не поднялась. Она никому не нужна: родственники от неё отказались, бабушка позавчера ночью умерла. Ещё и покончить с собой пыталась: я вытряхнул из неё половину своей домашней аптечки. И куда её в таком состоянии отпускать? — Достаточно благородно с твоей стороны, но не боишься, что гестапо прознает? Эти ищейки быстро вынюхивают информацию. — Пусть только попробуют. У Дарьи предки были дворянами из поволжских немцев, так что арийская кровь в ней есть. — Ты оправдываешься сам себе. Тебе она небезразлична, ведь так? Я же видел, как ты на неё смотришь. — Что за чушь?! Я просто хочу извиниться перед ней. Я её сбил и поставил в столь неловкое положение. — А знаешь, что люди о ней говорят: она любит тебя, Рудольф. Слишком низко с твоей стороны будет играть с её чувствами. — Вилли, когда ты успел записаться в общество благородных рыцарей? И вообще, я жду твоего отчёта к часу дня. У тебя есть время его сделать. Выпроводив своего помощника, Рудольф глубоко задумался: он никогда не предполагал, что у Дарьи к нему были чувства. Осознание этого факта ставило его в ещё более сложное положение. Она любит его, а он на неё кричит, срывается... Невольно в голове проскользнула мысль: «А что если он решил выхаживать Дарью из-за того, что у него никого больше не осталось?..» Может он пытается найти в ней отдушину? Странная идея, но звучит вполне правдоподобно... что если ему самому стоит признаться себе в своих же зарождающихся чувствах? Рудольфу на мгновение захотелось вернуться домой, обнять Дашу и извиниться за своё свинское поведение... Ему захотелось прижать худенькую девушку к себе, спрятать её от всех, провести рукой по её шёлковым волосам, вытереть слёзы, поцеловать... Главное дождаться конца рабочего дня...

***

«...— Не знаю, сколько пройдет лет, — только в Каперне расцветет одна сказка, памятная надолго. Ты будешь большой, Ассоль. Однажды утром в морской дали под солнцем сверкнет алый парус. Сияющая громада алых парусов белого корабля двинется, рассекая волны, прямо к тебе. Тихо будет плыть этот чудесный корабль, без криков и выстрелов; на берегу много соберется народу, удивляясь и ахая; и ты будешь стоять там. Корабль подойдет величественно к самому берегу под звуки прекрасной музыки; нарядная, в коврах, в золоте и цветах, поплывет от него быстрая лодка. — «Зачем вы приехали? Кого вы ищете?» — спросят люди на берегу. Тогда ты увидишь храброго красивого принца; он будет стоять и протягивать к тебе руки. — «Здравствуй, Ассоль! — скажет он. — Далеко-далеко отсюда я увидел тебя во сне и приехал, чтобы увезти тебя навсегда в свое царство. Ты будешь там жить со мной в розовой глубокой долине. У тебя будет все, что только ты пожелаешь; жить с тобой мы станем так дружно и весело, что никогда твоя душа не узнает слез и печали». Он посадит тебя в лодку, привезет на корабль, и ты уедешь навсегда в блистательную страну, где всходит солнце и где звезды спустятся с неба, чтобы поздравить тебя с приездом. — Это все мне? — тихо спросила девочка. Ее серьезные глаза, повеселев, просияли доверием. Опасный волшебник, разумеется, не стал бы говорить так; она подошла ближе. — Может быть, он уже пришел... тот корабль?..» Дарья перелистывала слегка шершавые страницы книги. Удивительно, что в особняке Рихтегдена оказалась её самая любимая книга, которой она зачитывалась еще в школе. Дарья снова и снова перечитывала одни и те же строки и погружалась в собственный мир, где не было ни войны, ни боли, ни смерти. Рудольф проклинал службу: он проколупался с отчётами до позднего вечера. Словно, когда надо уйти пораньше, сразу возникают какие-то дела, назло планам. В особняке было тихо, что немного испугало немца. Может Дарья всё-таки нашла очередное лекарство? Берта преданно и счастливо посмотрела на своего хозяина, который с наслаждением скинул китель и снял сапоги. Как же приятно всё-таки ходить дома в тапочках. Рудольф быстро поднялся по виетовой лестнице на второй этаж, где находилась комната Дарьи. Девушка беспокойно спала. Она металась по подушке, стонала, сжимая в руках тонкую книгу. Немец присел на краешек кровати и осторожно тронул девушку за плечо: — Дарья, всё хорошо. Пора делать перевязку. — проснувшись, русская испуганно на него посмотрела и дёрнулась, чтобы отползти. Рудольф показал пустые руки и направился на кухню, за медикаментами. Когда он вернулся, то в руках у него была небольшая миска с водой и чистый бинт. После немец из буфета достал внушительных размеров банку с коричневой жидкостью и присел рядом с девушкой. — Я сделаю перевязку, не дёргайся. — офицер снял бинты и начал аккуратно промывать ссадину. Дарья зашипела — вода сильно щипала. Девушка поймала себя на мысли, что ей нравятся аккуратные прикосновения рук немца. Когда он начал наносить йод, Даша с трудом сдерживалась — было очень больно. Рудольф сказал немного потерпеть, а сам, неожиданно для себя, начал слегка дуть на ссадину. Это была привычка с детства — Ральф страдал асфальтовой болезнью и часто капризничал после падений. В груди спёрло дыхание от боли и отчаянья. — Вот и всё. Ссадина начинает заживать. — немец улыбнулся, поставив перевязочные материалы на стол в центре комнаты, — Мне посидеть с тобой? Тебе снились кошмары? Даша не поверила услышанному, но утвердительно кивнула, а Рудольф взял одиноко лежащую книгу и пролистнул несколько страниц. — Как жалко, что я не знаю русского. Сейчас почитал бы тебе. Ральфа, моего брата, это всегда успокаивало. Ты ложись, у тебя всё же сотрясение. Ложись, ложись. — девушка послушно легла, а немец устроился рядом и начал гладить её по волосам. Он заметил, как хрупкие острые плечи начали подрагивать. — Ну что ты, всё хорошо. Всё будет хорошо. Ты прости за то, что кричал на тебя. Это иногда бывает. Я и на подчинённых кричу и срываюсь. Последствия контузии. — Рудольф готов был застрелиться от своих неловких оправданий. Как будто ей это поможет. Девушка только сильнее прижалась и через рубашку можно было ощутить её горячие слёзы. — Даша, тебе кто-нибудь говорил, что у тебя глаза по цвету похожи на незабудки? Ты очень красива, возможно я этого не замечал раньше. — немец вспомнил один действенный способ. Ральфа всегда он успокаивал. — Даша, смотри, кролик! — в свете керосинки на стене появился кролик. Девушка первый раз за всё время улыбнулась: немец начал руками создавать причудливые комбинации, которые, становясь тенями, превращались в животных. — Гонялся, гонялся Братец Лис за Братцем Кроликом, и так и этак ловчился, чтобы его поймать. А Кролик и так и этак ловчился, чтобы Лис его не поймал. — Рудольф начал тихо рассказывать. Эта незамысловатая сказка первая пришла на ум. Ральфу она нравилась. Наверное и Даше должна понравиться. Рудольф рассказывал, наверное, минут пятнадцать и так увлёкся, что не заметил, как девушка уснула, положив голову ему на плечо. Немец улыбнулся и получше укрыл её одеялом. — Спи, незабудка, спи. Мы со всем справимся...