Lyrics

примула: молодая любовь

Первые две недели Джисон не мог понять, что это за цветок. Лепестки были настолько бледно-желтыми, что казались едва ли не белыми, со скромным желтоватым оттенком. Они были изящными, со слегка зубчатыми краями, и казались ему прекрасными всякий раз, когда он смотрел на них, плавающих в заполненной водой раковине. Он умывался, когда начался кашель, и несколько лепестков выпали из его рта в воду. Его сердце охватило странное чувство, когда он посмотрел на них, и Джисон бросил нервный взгляд на дверь. Он не был дураком. Да, возможно, не до конца понимал, что означают конкретно эти лепестки, но парень точно знал, что несет за собой такой кашель, и также осознавал, что если кто-нибудь прознает, то он будет выгнан из группы без вопросов. Джисон поспешно опустил руки в прохладную, успокаивающую воду и собрал лепестки. Прозрачная вода стекала с его ладоней, проходясь по тонким запястьям, прокладывая путь по руке и, наконец, пропитала рукав клетчатой рубашки. Подросток слегка разжал пальцы, позволил закрыться тяжелым глазам, и прислушался к звуку воды, стекающей с его рук. Когда парень почувствовал, что мокрые лепестки прилипли к его ладоням, — трогательно, — глаза его распахнулись. Джисон нежно взял их в правую руку и вытер левую о джинсы, после оторвав несколько кусочков туалетной бумаги. Он завернул желтоватые лепестки в бумагу и аккуратно засунул их в скромных размеров пространство между пустой бутылкой шампуня и мусорным ведром. Его округленные глаза задержались на них на мгновение, прежде чем он вытащил слив из раковины и, ярко улыбаясь, вышел из ванной, направляясь на кухню, где «шеф-повар Мин» участвовал в «кухне Чана». — Ты долго, — пожаловался Минхо, вытирая руки тряпкой. Джисон пожал плечами, не извиняясь, и старший покачал головой. — Мне нужно, чтобы ты убрал Хенджина подальше от кухни. Клянусь, он снова пытается сжечь свою куртку. — Это было всего один раз! — Хенджин выглянул из-за дверного проема, в котором он, казалось, волшебным образом появился, тяжело дыша, так как, очевидно, бежал сюда, услышав вялое оскорбление. Нежный смех сорвался с губ Минхо, и он послал неоцененный по достоинству поцелуй младшему. Чан, стоявший у плиты, встретился взглядом с Джисоном, и приторно подмигнул ему. Тот прикрыл рот рукой, чтобы скрыть хихиканье, проскользнул мимо Минхо, обнял Хенджина за плечи и вывел из кухни, не обращая внимания на то, что у него перехватило дыхание, и грудь заболела еще сильнее, чем раньше. Если до этого лёгкая боль возникала при глубоком дыхании, то теперь она, казалось, пульсировала, и Джисон знал, что лучше держаться от кухни подальше. — Джисон, ты же знаешь, что я больше не сожгу свою куртку, верно? — Неа, не уверен, — он ткнул старшего в голову, и Хенджин надулся, усаживаясь на пол рядом с Чанбином. — Привет, похититель постелей, — проворчал он, и щеки Чанбина покраснели. — Только потому, что ты злишься, что хёны выгнали тебя из кухни, не значит, что ты должен поднимать нашу темную историю, Хенджин, — пригрозил он, прикусив нижнюю губу. Джисон покачал головой и сам сел, потянувшись и широко зевнув. Он лег спиной на пол и вытянулся, носком ботинка нажимая на щеку Чонина. — Хен! — закричал мелкий в знак протеста, приподнимаясь на локтях и отодвигаясь от того места, где решал домашнее задание. — Не задирай Чонина! — пригрозил Сынмин, заключая младшего в объятия. Чонин застонал, схватившись за ногу Чанбина, пытаясь вырваться из объятий. Феликс едва оторвал взгляд от видео, которое он смотрел вместе с Уджином, и просто покачал головой. Джисон хихикнул над тем хаосом, который создал, и сел, прижимаясь спиной к текстурной стене. Он с тревогой оглядел остальных мемберов и, убедившись, что никто на него не смотрит, достал телефон. Слегка дрожащими руками парень открыл вкладку в режиме «инкогнито», набрав слова, которые, как он подозревал, будут преследовать его.

болезнь ханахаки

Звонкий смех Чана из кухни заставил его коротко кашлянуть. Джисон плотно сомкнул губы и почувствовал, как один лепесток прилип к его языку. С легкой гримасой неудовольствия он сдвинул цветочный лепесток от языка к зубам, прожевав и проглотив без раздумий.

***

Второй раз кашель перешел в настоящий припадок, — это случилось несколькими днями позднее. Джисон, Чан и Чанбин засиделись допоздна, сочиняя новый трек. Джисон склонился над своим блокнотом, записывая рэп-партии, и слова лились из него, как вода из фонтана, сильные и приятные, и он удовлетворенно улыбнулся, — казалось, всё, наконец, получилось. Чанбин сидел рядом с ним, видимо, изо всех сил пытаясь подобрать слова, и парень заставил себя сдержать победный смех. Складывалось ощущение, что Чанбин и Чан всегда заканчивают писать тексты первыми, в итоге поддразнивая и гримасничая, когда им надоедало его ждать. Чан встал за несколько минут до этого, чтобы приготовить всем троим чай. Было уже поздно, и все остальные спали, но 3RACHA не знали, что такое отдых. Он был так поглощен своими стихами, что не заметил возвращения старшего, пока Чан не перегнулся через его спину, поставив кружку с дымящимся чаем рядом с блокнотом. Джисон замер, чувствуя, как грудь парня прижимается к его спине, пока тот что-то напевал над его ухом. Он мог видеть тень Чана на столе, когда тот наклонил голову, читая то, что написал брюнет. Сердце у него заколотилось, ощущение легкой духоты в груди значительно усилилось, и он внезапно поперхнулся. Чан отодвинулся, положив руку ему на плечо в беспокойстве, но Джисон не удостоил его или даже Чанбина взглядом, со всей возможной скоростью убегая в ванную комнату. — Джисон! Ты в порядке? — из-за запертой двери донесся обеспокоенный голос лидера, когда парень упал на колени. Джисон, схватившийся за фарфор, отчаянно молился, чтобы вентилятор, который он включил, замаскировал, по крайней мере, интенсивность приступа кашля. Боль пронзила основание горла, когда он закашлял, и картинка перед глазами размылась из-за слез. Он вытер мокрый нос тыльной стороной ладони, продолжая кашлять и пересчитывая падающие лепестки. Один… два… три… четыре… пять… Как только кашель утих, Джисон навалился всем своим весом на унитаз, резко хватая ртом воздух. Он вытер слезящиеся глаза и с любопытством уставился на лепестки. Они были той же формы и примерно той же текстуры, что и раньше, но на этот раз, казалось, приобрели более пурпурный оттенок, с розовыми прожилками. Парень отложил эту информацию на потом, надеясь в будущем подробнее изучить её. Жужжание в ушах начало затихать, и Джисон с паникой понял, что Чан все еще пытается заговорить с ним через дверь и что Чанбин не только последовал за ним, но и разбудил Хенджина, который был в комнате рядом с ванной. Он изобразил рвотные позывы и покраснел, глядя печальными глазами, как прекрасные лепестки, — единственное цветное пятно в туалете, — исчезли навсегда. Джисон прочистил горло, выдавил немного зубной пасты на зубную щетку, смочил её и начал чистить зубы, прежде чем, наконец, открыть дверь. Он заставил себя встретиться с обеспокоенным взглядом Чана и улыбнулся сквозь пену. Убрав щетку и скользнув взглядом по Чанбину и Хенджину, парень заметил, что лицо последнего распухло от прерванного сна. — Извини, я подавился слюной и, наверное, закашлялся так сильно, что у меня сработал рвотный рефлекс. Отвратительно, правда? Хенджин сморщил нос, положил руку ему на грудь и толкнул его обратно в ванную, заставив сделать несколько шагов назад. — Не так отвратительно, как то, что ты говоришь и брызгаешь на нас пастой. — Ты уверен, что с тобой все в порядке? — настойчиво переспросил лидер, и Джисон кивнул. — В полном, хён! Позже Джисон снова взглянул на текст, который он так взволнованно писал перед инцидентом.

юная любовь не всегда глупая / и мое сердце тому доказательство.

Он усмехнулся про себя, вырвал страницу из блокнота и сунул ее под матрац. Позже он сможет переписать текст, сделав его лучше.

***

нарцисс: безответная любовь

На четвертую неделю Джисон обнаружил, что лепестки стали широкими, желтыми, знакомыми ему, — нарциссы. Однажды он играл за нарцисса в школьном спектакле и теперь, стоя в репетиционной комнате в одиночестве, нежно поглаживал лепестки одним пальцем. Его глаза влажные, дыхание снова причиняло боль, но он не обращал на это внимания. Да, бывает, что подобные приятные вещи как влюблённость причиняют боль, но он ни за что на свете не променял бы эти прекрасные мгновения на что-то иное. Джисон с радостью кашлял бы лепестками, пока не захлебнулся бы собственной кровью и бутонами цветов, если бы от него потребовалось. Все что угодно, — только бы остаться с мемберами, и все, что угодно, чтобы остаться с тем, кого он любит. Если он умрет, компания выдумает любую ложь, какую захочет. Джисону все равно — есть вещи важнее, чем остаться в живых: например, счастливо прожить оставшееся время. Этого будет достаточно, чтобы Джисон остался доволен. Кроме того, не было никакой гарантии, что он умрет от инфекции, — парень пришёл к выводу спустя некоторое время «исследований». Независимо от того, получали ли люди взаимность своих чувств, некоторые продолжали жить в течение многих лет. Джисон редко болел, поэтому он просто надеялся, что сможет бороться. Стоило ему погрузиться в мысли, дверь в тренировочный зал открылась. Он быстро поднял взгляд, но не сделал ни малейшего движения, чтобы спрятать то, что было у него в руке. Брюнет знал, что это будет слишком подозрительно. Вместо этого он одарил Чана своей фирменной улыбкой, подпрыгнув к нему и небрежно засунув руки в карманы. Не заметив, как единственный желтый лепесток мягко выпорхнул из рук и упал на пол, и начал говорить. — Итак, хён, как прошла встреча? — взволнованно спросил Джисон, и на щеках Чана выступили ямочки. И без того хрупкое сердце Джисона екнуло. Лидер приобнял его за плечи, притянув к себе, и парень воспользовался возможностью вдохнуть парфюм своего лучшего друга — терпкий аромат какао, приглушенного апельсина, риса и чего-то маскулинного. Это был тот самый запах, который он полюбил за три года стажировки и который навевал столько воспоминаний, что парень не взялся бы их описать. Он посмотрел в глаза Чана и увидел, что тот нежно улыбается ему. Джисон почувствовал, как его легкие затуманились и заболели, но не обратил на это внимания. — Все прошло хорошо, Джисони, очень хорошо. Я действительно счастлив, — признался Чан, проводя рукой по крашеным волосам. — Супер! Ты прилизался к шишкам компании? — игриво спросил Джисон, тыча в шею лидера. Тот покачал головой, улыбка его стала шире. — Вот что было здорово… мне даже не пришлось пробовать. На этот раз они действительно просто слушали меня, — в его голосе было такое чувство удовлетворения, что Джисон почувствовал прилив гордости внутри. Хорошо. Чан заслуживал уважения. Иногда парню казалось, что лишь стажеры и мемберы относятся к Чану с должным уважением, и он все время чувствовал себя оскорбленным за него. Чан всегда благодарил Джисона, но просил не тратить зря силы. — Это не пустая трата времени, если это для тебя, CB. Прежде чем они смогли продолжить разговор, Уджин и Феликс вошли в тренировочную комнату, мгновенно подключившись к разговору. Джисон подошел к своей тренировочной сумке, которую бросил у двери, и положил лепестки в карман. Феликс присел на корточки и Джисон, не обращая внимания на танцора, достал свою бутылку, наполненную жасминовым чаем. К счастью, тот был еще довольно горячий, и парень сделал несколько глотков, слегка откашливаясь между ними. Уджин посмотрел на него, и Джисон показал знак пис, подмигнув, на что старший покачал головой, вернувшись к разговору. Феликс внезапно встал, держа что-то между пальцами. — Это лепесток? — с любопытством спросил он, и Джисон чуть не поперхнулся чаем. «Вот тебе и кровь с цветами», — подумал Джисон, потирая горло и делая тщательно выверенные вдохи. Он двинулся вперед, выхватывая лепесток из пальцев австралийца. — По пути сюда я получил букет от фаната, думаю, это с него! Упс… — Джисон улыбнулся, направляясь к мусорному ведру в углу. Он чувствовал, словно часть него сгнила, пока наблюдал, как веселый желтый лепесток исчезает среди мусора, но не подал виду, повернувшись лицом к остальным. — Итак, Феликс, ты готов к рэпу или как?

***

На пятой неделе, будучи в компании, Джисон заперся в туалете, когда закашлялся, ощущая болезненное сжатие лёгких. Пространство в его грудной клетке сдавило, и парень рассеянно задался вопросом, не была ли прочитанная им информация ложью. Что, если цветы не только растут в легких, но и на самом деле обвивают рёбра, а их корни впиваются в мышцы и становятся неотличимыми от вен? Что, если они опоясывают артерии и пронзают их, не позволяя перекачивать кровь? Умрет ли он холодным и бледным, когда его сердце перестанет биться? От этих мрачных мыслей его пробрала дрожь, а может быть, это была просто болезнь. Так или иначе, парень мог столь живо представить себе картину, что пальцы сводило зудом от желания вытащить ручку и написать слова для текста, но вместо этого они прижались к его ладони с мучительной силой, когда он кашлял, кашлял, выкашливал эти веселые желтые лепестки нарцисса в раковину с водой. Зудящее, щекочущее ощущение в горле не утихало, сопровождаемое глубоко сидящей болью, и Джисон начинал чувствовать ее в своих костях. Парень шмыгнул носом и застонал, тупо ударившись головой о стенку, чтобы отвлечься. Очень скоро ребята придут искать его, а он не хотел ставить их в известность. В этом нет нужды. Джисон будет в порядке. Страданием занимаются идиоты, верно? Он рассмеялся про себя, вызвав тем самым очередной резкий кашель. Наконец, шестой лепесток упал с его губ на колени. Джисон наблюдал за этим, и его губы оставались приоткрытыми во время тяжёлого дыхания. Темно-красное пятно на лепестке привлекло его внимание, заставив застонать. Парень схватил лепесток и поднес к губам, высунув язык, чтобы слизнуть кровь. От соленого привкуса его рот заполнился, и парень бросился к унитазу, когда его стало выворачивать наизнанку. От едкого запаха горели глаза. Когда все закончилось, он снова спустил воду в туалете и вышел из кабинки, двигаясь быстро, чтобы не быть пойманным. Он прекрасно понимал, что к этому времени его уже начали искать, и беглый взгляд на телефон подсказал, что он опоздал на тренировку на пятнадцать минут. Даже когда он прополоскал рот, Джисон с отчаянием посмотрел на единственный лепесток нарцисса, который раздавил во время рвоты. Одинокая слеза скатилась по его округлой щеке, и он вытер ее рукавом, проверяя толстовку на следы желчи. Он осторожно положил испорченный лепесток на подоконник, прежде чем выйти из ванной. Джисон закатал рукав, когда шел по коридорам, щелкая ручкой и записывая слова песни на руке, в это же время увеличивая темп до почти бега трусцой. Рэпер надеялся, что они не будут чрезмерно давить за опоздание, если он появится запыхавшийся — это было нетрудно, когда, кажется, у него не осталось места для дыхания, так или иначе. Когда он вошел в комнату, извиняясь, его рукав заслонил часть с написанными им строками.

— она всегда была чем-то забавным / безответная любовь не так печальна, как ты мне о ней говоришь.

***

фрезия: задумчивость

На шестинедельной отметке с момента отправного приступа, Джисон оказался прикованным к постели, — слишком слабым, чтобы покинуть ее. Не покидало стойкое впечатление, будто из него выкачали все, а кости заменили льдом — холод сотрясал его изнутри. Это не имело никакого отношения к ханахаки, скорее к несчастью заболеть после хвастовства о своей иммунной системе перед самим же собой. Он полагал, что заслужил болезнь, — больно высокого мнения о себе. Есть вероятность, что это намёк некого божественного существа не быть непомерно гордым; напомнить, что его состояние серьезно и что он не должен относиться к нему столь легкомысленно, как раньше. Как бы то ни было, Джисон болел, и Чан поцеловал его потный лоб, прежде чем уйти со всеми мемберами, кроме Минхо, по расписанию; и независимо от того, как упорно Джисон старался держать кашель в себе, у него не вышло. Минхо обнял его за поясницу и успокаивающе погладил по волосам, поставив перед ним чашу с водой, и с губ Джисона посыпались тонкие пурпурные лепестки. Некоторые из них цеплялись и рвались, стоило ему стереть их, и именно они посылали особо разрушительные чувства по всему телу. Слезы смущения, — вовсе не боли, — скатились по его раскрасневшимся, покрытым пятнами лихорадки щекам, и Минхо шептал ему на ухо успокаивающие слова, сокрушенное выражение омрачало его лицо. От стоящей перед взором картины из Джисона вырвались рыдания. Минхо заключил его в объятия, тепло которых мало помогало бороться с холодом, но, по крайней мере, это хоть что-то. Джисон с трудом мог поверить, что его раскрыли так и что танцор даже не полюбопытствовал, — лишь делал необходимое. К бедру парня прижималась бутылка воды, и Минхо пообещал горячий ячменный чай, когда убедится, что его можно без беспокойства оставить одного. — Джисон, просто дыши, хён здесь, — хотя слова и были не от того человека, ему всё же отчаянно хотелось их услышать. Джисон цеплялся за старшего, как за спасательный круг, и с его губ все еще падали проклятые лепестки. После нескольких недель кашля у него так пересохло в горле, что он забеспокоился, что не будет способен выполнять работу. Голос Джисона ломался с каждой новой строкой, и это в значительной степени его напрягало. Это, вероятно, было не последним фактором для того, чтобы он заболел. Взгляд его опухших глаз, блуждавших по спальне, заметил аккуратную кровать Сынмина. По некоей причине, вид чистой комнаты делал его эмоциональным, и вместо кашля он всхлипывал, скулил, когда послышалось: — Ох, Джисон, все хорошо… Всё было не в норме, и они оба осознавали это, несмотря на то, что Минхо еще не полностью осмыслил всю ситуацию. По окончанию приступа Джисон откинулся на гору подушек, приготовленных танцором; Минхо встал, подняв чашу с лепестками фрезии. Пальцы Джисона сомкнулись вокруг его запястья, потянув назад. — Выбрось их в окно, пожалуйста, хён, — его голос был грубым и хриплым, но старший просто кивнул и открыл окно. Джисон почувствовал себя так, словно кусочек его тела упорхнул вместе с цветочными лепестками на ветру. Когда Минхо вернулся с обещанным ячменным чаем и сел в ногах Джисона, тот мгновенно понял, что избежать разговора не удастся, как бы ему этого ни хотелось. Помимо прочего, он предпочитал обговорить всё, когда мемберов не виднелось поблизости, поскольку не перенёс бы вида их лиц, узнай они о болезни, тем более — об «источнике». Однако, и осведомлённость Минхо — несомненный риск; Джисон ощутил, как по коже побежали мурашки. Компания ничего не должна знать, поэтому он твердо посмотрел на танцора. — Ты не будешь ненавидеть меня, несмотря ни на что, хён, верно? — спросил Джисон. — Конечно, нет. Ты мой близкий друг… Независимо от того, в кого ты влюблен, я обещаю, что никогда не посмею ненавидеть тебя за это, — вот что тот ответил, но Джисон едва ли мог доверять ему. Он прожил в позоре всю свою жизнь, зная, что ненормальный, грешник, отвратительный. Пока вы говорили эти слова, его так называли. Многие считали Джисона отбросом общества, извращенцем, уродом и, черт возьми, несколько раз его называли растлителем малолетних. Как будто симпатия к мужчинам имеет какое-то отношение к детям. Минхо, очевидно, заметил чужие недоверие, нерешительность и взял рэпера за руки. Хватка была крепкой, успокаивающей. Джисон хотел бы не попадаться на эту удочку. Он знал правду. — Ты можешь рассказать хёну всё. — Я гей, — выплюнул он; тон пропитался гневом, — я гей, и это неправильно, и отвратительно, и я знаю это. Я знаю, ладно? Мне ведь даже не разрешают жить с кем-то в одной комнате, верно? Я знаю. Я знаю, что это плохо, тебе не нужно даже говорить, но не лги мне и не говори, что не ненавидишь меня за это. Я могу вынести твою ненависть ко мне, но ложь — это чересчур, Минхо-хён. Не ври мне. Его признание было встречено молчанием, и Джисон попытался вырвать свои руки. Минхо сжал их сильнее, и парень испуганно заскулил. — Нет, Джисон, нет, я не собираюсь причинять тебе боль, — голос Минхо был пронизан сожалением, и тот почувствовал, что его руки отпустили, а руки старшего обняли его за плечи. Он оставался напряжённым, но Минхо успокаивающе погладил его по спине: — Ты храбрый, раз сказал мне, знаешь это? Не каждый может это сделать, особенно здесь. Только знаешь что? Ты ошибаешься. Это не плохо или отвратительно, и я определенно не ненавижу тебя за это. Мне жаль, что я не понял этого раньше, и что не заметил, что ты был болен. Ты ведь боролся в одиночку, не так ли? Джисон заснул в объятиях Минхо, а когда проснулся, то обнаружил, что комната пуста, если не считать стакана и приклеенной записки, на которой был нарисован фирменный червяк Чана.

Поправляйся, Джисони! Хён ждет тебя~ я оставил тебе жасминовый чай, прежде чем уйти, надеюсь, он будет горячим, когда ты проснешься! Файтинг~ — CB97 \^^/

Еще один лепесток слетел с его губ.

***

Седьмая неделя, к счастью, не предоставила Чану времени, дабы приблизиться к Джисону. После выздоровления он прицепился к Минхо, единственному, кто знал правду о его состоянии, с учётом неосвещённости о второй стороне. Конечно, у него могли быть свои подозрения, и Джисон, в общем-то, убеждён, что те, чем черт не шутит, верны. В любом случае, он не собирался ничего подтверждать. Джисон предпочел бы положиться на старшего, и прятать тонкие пурпурные лепестки вместе. — Почему ты обращаешься с ними так, будто они столь драгоценные? — с любопытством спросил Минхо, когда они вышли на улицу. Руки Джисона были свободно обернуты вокруг них, когда они направились к ближайшему фонтану. Он близко к их общежитию и изящен. Ему нравилось черпать здесь вдохновение, время от времени сочиняя тексты. Услышав вопрос старшего, Джисон мурлыкнул и склонил голову набок, глядя на яркое солнце, как будто там спрятался искомый ответ. Наконец, он встретился взглядом с Минхо, но смущённо хихикнул, пряча взгляд и смотря на свои ноги. — Ну, что же… Я знаю, что многие их ненавидят. Они видят в них отражение того, чего у них никогда не будет, или о своей надвигающейся смерти, или напоминание о том, что они больны, верно? — он почесал затылок, чуть ниже бежевой шапочки, которую носил. — Но для меня они не такие. Разве это не физическая форма моей любви к кому-то? Джисон разглядывал проезжающие мимо машины, не желая видеть жалостливый взгляд Минхо. — Они — моя любовь к кому-то важному для меня. Как я могу их не любить? — спросил он, снова смеясь, и щеки его порозовели. Танцор пожал плечами, протягивая руки к небу. — Думаю, когда ты так говоришь, я вроде как понимаю, — признался он, благодарно кивнув младшему и улыбнувшись, — что за способ смотреть на вещи~ Ты же Джисони, ага! — Конечно! Кем еще я могу быть, Минхо-хён? Они подошли к фонтану, и прозрачная вода хлынула в разные стороны. Шум толпы вокруг них позволил Джисону прошептать что-то самому себе, прежде чем опуститься на колени у края фонтана. Он нежно прижал губы к своим рукам и опустил тонкие пурпурные лепестки в воду. Джисон наблюдал, как они кружились в бассейне, и его взгляд остановился на единственном лепестке, испачканном кровью. Вскоре в него ударила струя, и тот скоропостижно пошел ко дну. В следующее мгновение лепесток был чист. Это был интимный общий момент между Минхо и Джисоном, как и каждый раз, когда они устраняли признаки болезни последнего. Их пальцы свободно переплелись, когда каждое пурпурное пятнышко отделилось, заполонив всю поверхность воды. Наконец, Джисон вздохнул и отвернулся, ведя Минхо за руку к магазину с раменом, мимо которого они проходили по дороге. По мере того, как состояние ухудшалось, ухудшалось и горло, и ему постоянно хотелось горячего бульона и напитков, чтобы успокоить боль. Чан никогда не ставил под сомнение просьбы о еде, вместо этого предпочитая готовить их с улыбкой. Минхо не жаловался, когда они вошли в маленький ресторанчик. — На этот раз я могу заплатить. Это мое угощение, за то, что ты так много работаешь, — предложил Минхо, и улыбка осветила ранее рассеянное от чувств выражение лица Джисона. Когда они сели за стол, Джисон достал из сумки ручку и расстелил перед собой салфетку. Он быстро набросал строки, которые придумал во время их путешествия: — Что это? — Просто немного текста, — рэпер щелкнул ручкой и пододвинул бумагу.

твоя заботливость — вот настоящий враг государства / никогда не перестающий меняться разум свергает правительство

— Что это за метафора? — Минхо рассмеялся, возвращая Джисону салфетку. Тот небрежно пожал плечами и положил текст в карман на будущее. Даже он мог признать, что тот был хромым, но парень надеялся, что сможет найти для этого текста место позже.

***

львиный зев: сила; обман

К восьмой неделе Джисон заметил, что подозрения Чана растут. Казалось, лидер следит за ним пристальнее, чем когда-либо прежде, проводя кончиками пальцев по его плечам и волосам, всегда привлекая внимание… Конечно, это делало состояние Джисона еще хуже, и его не прекращающиеся извинения, необходимые для того чтобы прокашляться за пределами комнаты, были довольно подозрительными. Наполовину желтые и розовые лепестки львиного зева мучительно вырывались с полуоткрытых губ Джисона, и с каждым днем он чувствовал, что ему становится все хуже. Однако Джисон не мог заставить себя думать об этом. Ему нравилось проводить время с Чаном, нравилось, когда ему уделяли особое внимание и ласку, нравилось все, что касалось старшего, и даже если это причиняло ему боль, он не мог оторваться от него. Джисон, возможно, был мазохистом, — речь была настолько невыносимой. Он не мог думать об этом иначе, потому что Чан стоил всего, и эта боль — для него. Джисон с радостью кашлял бы до тех пор, пока не потерял способность дышать, если бы это сделало лидера счастливым и здоровым. Странно, размышлял парень, направляясь в тренировочный зал. Он осведомлён, что любовь не должна причинять боль… Джисон понимал это логически. Иначе она воспринималась бы как нечто негативное. Вот чему учили Джисона. Но когда дошло до дела, он не мог не размышлять, что, должно быть, полученные им знания не столь верны. Может, имелась всего одна вещь, боль от которой можно принять. Легкая улыбка тронула уголки его губ, когда парень покачал головой, открывая дверь. Он был встречен разминающимися Минхо, Чаном, Чонином и Сынмином. Они коротко поприветствовали его, продолжая растяжку, и Джисон немедленно присоединился к ним. Он поднял руки над головой, плотно сжав пальцы, и медленно потянулся к полу. И начал слегка покачивать коленями, стараясь не оставлять их согнутыми. Джисон был так сосредоточен на растяжке, что не заметил, как Чан подошел к нему. Лидер осторожно положил руки на чужие бедра, и младший слегка подпрыгнул. Смех Банчана заставил его сердце бешено колотиться, а щеки — зардеться. — Вот, Джисони, просто покачай туловищем… свесив руки, как слоновий хобот. Ага? — Чан тихо прошептал ему на ухо, и Джисон последовал его указаниям. Старший держал руки на месте, помогая с равновесием, и напевал что-то под нос, наблюдая за ним в зеркале. Казалось, тихое мычание стало единственным звуком, который мог замечать Джисон; болтовня Минхо с макнэ искажалась, пропадая в глубинах его сознания. Он чувствовал знакомый густой запах какао, приглушенного апельсина, риса и чего-то еще, чего-то чертовски маскулинного, что перекрыло иные чувства. Джисон следовал инструкциям, одновременно пытаясь сдержать кашель. Кончики пальцев Чана прижались к его мышцам, пытаясь заставить их расслабиться. Он чувствовал, что его уши могут лопнуть, и потому слегка вздохнул, вставая и кидая ухмылку лидеру. Сердце Джисона, прильнувшего к поглаживающей по голове руке Чана, подпрыгнуло от ответной ласковой улыбки старшего. Рэпер не знал, делает ли его сильным или слабым то, что он полностью потерялся во внимании своего возлюбленного, но ему было все равно. Джисон демонстративно проигнорировал любопытный взгляд Минхо в свою сторону и вместо этого направился к Сынмину, обхватив рукой шею вокалиста. — Эй, после сегодняшней тренировки, может быть, посмотрим фильм, Сынминни?

***

Джисон совсем устал, когда Чанбин наткнулся на него неделю спустя. Он кашлял уже двадцать минут подряд, но ни один лепесток не сорвался с его губ. Он чувствовал, как они собираются у него в горле, но ничего не выходило, и каким-то образом парень обнаружил, что свернулся калачиком на полу, прижавшись щекой к грубому ковру и просто пытаясь дышать. Джисон не ожидал, что Чанбин найдет его в таком состоянии, и, очевидно, старший тоже. Последовало несколько мгновений потрясенного молчания, прежде чем его коллега-рэпер опустился рядом с ним, осторожно положив руку ему на плечо. — Джисон, с тобой все в порядке? — голос Чанбина заполнился беспокойством, и Джисон держал глаза закрытыми чуть дольше, чем при простом моргании. Больше всего на свете ему хотелось отдохнуть, но вместо этого приходилось преодолевать головокружительную бурю эмоций внутри себя. Парень одарил Чанбина взглядом рода «ты знаешь», сопровождаемым нерешительным пожатием плеч. Разум Джисона лихорадочно работал, пытаясь найти способ объяснить свое странное поведение. Какая ложь вообще может это объяснить? Глаза Чанбина сузились. — Эй, серьезно, парень. В последнее время ты сам не свой, а теперь я вижу, что ты свернулся калачиком? Ну же, J.One. Тот думал, что использование его 3RACHA-имени должно было вызвать какой-то эмоциональный отклик, возможно, смех, но Джисон лишь чувствовал себя более измученным. Ему не прельщало скрывать свое состояние, и, хотя полагаться на Минхо легко, он постоянно беспокоился. Он хотел сказать Чанбину правду… как безумно влюблен в Банчана и как ему плохо от этого. Но парень осознавал, что с каждым новым осведомлённым человеком шанс его возвращения в компанию значительно уменьшался. Подросток не мог так рисковать. Он тупо смотрел вперед, погруженный в свои мысли, пока рука Чанбина на его плече не потрясла его почти яростно. Джисон оттолкнулся, глядя на мембера. — А это еще зачем? — Ты отключился, — защищался тот, и Джисон заметил дрожь в чужом голосе. Чувство вины поднялось, словно цунами, — оно стучало в ушах и вызывало боль в шее. Или, возможно, это влияние позы, в которой он находился длительное время. Это не имело значения, потому что Чанбин искренне волновался за него, а Джисон хотел, чтобы все прекратилось. Сделав глубокий вдох, Джисон изобразил свою обычную улыбку и, зевая, провел рукой по спутанным волосам. Он вытянул руки и выгнул спину, морщась от хруста. Чанбин наблюдал за ними, приподняв бровь. — Извини, Хен, я вроде как совсем заснул. Я очень уставший с тех пор, как заболел, примерно месяц назад. Полагаю, я не чувствовал себя лучше, прежде чем вернуться к обычным делам, и наши графики были совершенно сумасшедшими. Прости, если я тебя побеспокоил, — Джисон вздохнул, заметив, что Чанбин прикусил губу, и спрятал следующий приступ кашля в локте. К счастью, лепестков не было, и он почувствовал, как его тело расслабилось от облегчения. Тем не менее, было ясно, что старший не был убежден, и младший отвел взгляд, когда попытался найти правильные слова: — Я ценю, что ты беспокоишься, серьезно. Но я в порядке. Не напрягайся из-за этого, ладно, Чанбин-хен? — Но, Джисон… — начал было он протестовать, но осекся. — Что? — Я просто… Береги себя. Никто не хочет видеть, что ты теряешь сознание, как в тот раз… Внезапно нервное поведение старшего стало намного понятнее, и теплое ощущение привязанности заполнило парня до краев. Джисон любил своих мемберов больше всего на свете. На этот раз его улыбка была искренней, и он рассмеялся, откинувшись на спинку стула. — Так вот о чем ты беспокоишься? Не надо! Я не собираюсь снова выходить за свои пределы, — пообещал Джисон. После того, как Чанбин кивнул, последовало несколько мгновений тишины, и парень начал рисовать узоры на полу кончиком пальца. Наконец, Джисон глубоко вздохнул и снова заговорил, широко раскинув руки и склонив голову: — Эй, я знаю, что тебе нравится только Феликс и все такое, но-о-о-о… — Господи, заткнись, — проворчал Чанбин, раздраженно качая головой. Он толкнул младшего в плечо, но тем же движением наклонился вперед в объятие, просунув свои руки под руки Джисона. Они сидели там, просто дыша и чувствуя приятную тяжесть друг друга. — Друзья на всю жизнь, — сказал в какой-то момент Джисон, и он, конечно же, имел это в виду. Они наслаждались присутствием друг друга, моментом сладостным и откровенно необходимым. Хотя Чанбин не имел ни малейшего представления о том, что переживает Джисон, тот нуждался в поддержке своего друга, и у него были проблемы, которые не разглашались. Они нуждались друг в друге, и объятий было достаточно, чтобы удовлетворить их хотя бы ненадолго. Позже в тот же день Джисон быстро записал текст в блокнот.

— интересно, что продержится дольше: твоя крепость или мой обман?

***

белая роза: чистота

Джисон не ожидал, что всё рухнет так внезапно. Это был совместный обед, все собрались вокруг жалкого подобия обеденного стола, уставленного блюдами Чана, Уджина и творениями Минхо, чтобы отпраздновать очередную удачную встречу. От улыбки, с которой вернулся лидер, у Джисона перехватило дыхание и закружилась голова. Но это ощущалось как нечто сладостное, и он, не колеблясь, обнял Чана за шею, крепко прижав к себе. И провёл следующие полтора часа, играя с другими и держа Хенджина подальше от кухни, к большому оскорблению его друга-одногодки. Феликс был единственным, кому разрешалось входить и выходить, чтобы попеременно помогать и возиться с ними. Еда была восхитительной, а общежитие погрузилось в смех и оживленные разговоры. Ужин был почти закончен, и команда была не в меру возбуждена для столь позднего времени, но Джисон был счастлив. Казалось, все его тревоги остались позади, и он наслаждался моментом. У него так давно не было возможности наслаждаться ими. Они всегда практиковались, а когда не практиковались, то работали, а если не работали, то Джисон запирался в ванной где-нибудь достаточно далеко, стараясь незаметно откашляться от лепестков и избавиться от них должным образом. Но эти мысли покинули голову в ту ночь, и он чувствовал себя свободным. Джисон как раз сделал глоток воды, когда заметил улыбку Чана, с этими глубокими ямочками на щеках; старший откинул голову назад, смеясь совершенно великолепно. Джисон был слишком сосредоточен на этом моменте, чтобы заволноваться, когда почувствовал щекотку в горле. Поглощенный картиной, он потянулся за фиолетовой салфеткой и закашлялся в нее, решив, что неправильно проглотил воду. И даже не заметил, когда убрал салфетку, что в ней лежали окровавленные белые лепестки… пока дрожащий голос Чонина не прервал все остальные разговоры. — Дж… Джисон-хён, — его взгляд, полный ужаса, сосредоточился на салфетке, и Джисон посмотрел на нее одновременно с другими. Его глаза расширились, губы приоткрылись — теперь он чувствовал на них вкус крови, и в комнате воцарилась мертвая тишина. — Джисон, — начал Чан напряженным голосом, но тот уже встал, свернув салфетку, и подбежал к двери, надел ботинки и захлопнул за собой дверь, как раз когда Минхо окликнул его. «Если он хочет поговорить со мной, то сможет прийти и найти меня», — подумал Джисон; горячие слезы жгли щеки, когда он покинул общежитие. Его грудь, казалось, разрывалась, и это причиняло боль.

***

Минхо положил руку на ручку входной двери, не сводя взгляда с Чана. Лидер заговорил: — Ты не удивлён. — Есть некоторые вещи, которыми люди охотно делятся только с определенными людьми, — ответил танцор ядовитым тоном. — И если ты не позволишь мне пойти к нему прямо сейчас, то ты никогда не узнаешь о таких вещах. — Его здоровье касается всех нас, Минхо, ты не имел права скрывать это от меня! — возразил Чан, и тот фыркнул, недоверчиво качая головой. Уджин отогнал макнэ-лайн от них, плотно сжав губы, в то время как Чонин и Сынмин осыпали его бесчисленными вопросами. Хенджин и Чанбин были странно тихими, и вся атмосфера была напряженной. — Я имею право скрывать то, что он просит, — заявил Минхо и без колебаний распахнул входную дверь, уходя, даже не оглянувшись.

***

Они вернулись гораздо позже той же ночью, и Минхо прижимал младшего к себе, не позволяя никому приблизиться к ним говорящим выражением лица. Взгляд опухших красных глаз Джисона оставался прикованным к полу, и, по правде говоря, никто не знал, что сказать. Это была ситуация, с которой никто не ожидал столкнуться, особенно когда они готовились к своему дебюту, и это было… плохо. Каждый из них знал, что такое болезнь ханахаки — она не редкая, пусть и не распространенная. И все они знали, что это может означать. Но Джисон не осилил бы разговор сейчас. Когда Минхо нашел его у фонтана, то лишь обнял его и дал поплакать. Они ничего не обсуждали, и парень все еще не желал этого делать. В ту ночь Джисон спал в постели танцора вместе с ним, защищенный от всего мира.

***

Однако, на следующее утро Минхо разбудил его с таким взглядом, что тот осознал, — убежать от разговора не удастся. Он все еще избегал их взглядов, когда выполнял утренние дела, стряхивая взволнованную руку Феликса и игнорируя настойчивые вопросы Хенджина. И это было чем-то новым, — закашляться и позволить лепесткам белой розы свободно упасть в его ожидающую руку. Чонин явно ужаснулся этому зрелищу, но Джисон только ухмыльнулся про себя, — необычно и горько, — и подошел к окну, открыв его и позволив лепесткам улететь по ветру. Когда он обернулся, вся команда смотрела на него, и он отчаянно искал взгляд Минхо. Они встретились, и его захлестнула волна… принятия. — Хорошо, хорошо, мы можем поговорить об этом, — Джисон был удивлен тем, как беспечно прозвучал его голос, и втайне был благодарен этому. Ноющая боль внутри него слегка утихла, — но говорить особо нечего.… — И давно ты в таком состоянии? — тихо спросил Уджин. Его взгляд был тяжелым и печальным. — А, лепестки? Прошло уже три месяца, хотя, наверное, после гриппа или простуды мне стало хуже, — честно ответил он и сел на пол, скрестив ноги. Джисон знал, что все это дело превратится либо в допрос, либо в вопрос-ответ, и ему хотелось капельку успокоиться. Остальные последовали его примеру, но Минхо подошел к нему и протянул руку, чтобы поддержать. Джисон вспомнил времена их первой миссии, когда он держал Минхо за руку, чтобы помочь ему с ритмом. Его охватило теплое чувство, и парень с улыбкой пожал протянутую ладонь. — Ты умрёшь? — выпалил Сынмин, тут же прижав руку ко рту и широко раскрыв влажные глаза. Джисон почувствовал, как его сердце разрывается при виде того, как его друг дрожит; Чан обнял подростка за плечи. — Это беспокоит тебя со вчерашнего вечера? — мягко спросил рэпер. Сынмин кивнул несколькими рывками, и парень ответил доброй улыбкой. — Все в порядке, Сыни, я все еще буду здесь довольно долго, достаточно долго, чтобы увидеть, как ты снова прижмешь Чонина к зеркалу, я уверен! — поддразнил он, игнорируя громкие протесты макнэ. — Нет, на самом деле. Минхо-хен и я ходили к врачу немного ранее, когда он узнал, и врач сказал, что я болею не смертельным штаммом. Значит, все хорошо! Можно улыбнуться! Он попытался встать, но серьезный взгляд Чана заставил его вновь сесть, глядя на свои пальцы. — Почему ты не сказал нам, Джисон? — В его голосе не было разочарования или даже гнева — он был обижен и смущен, и от этого парню стало еще хуже. Это даже нечестно. Ты даже не представляешь, каково это. Ты понятия не имеешь, что это из-за тебя, так что перестань так на меня смотреть. Его дыхание сбивалось, а гнев давил на виски, заставляя голову нестерпимо раскалываться. Джисон сжал пальцы и стиснул челюсти, пытаясь удержаться от того, чтобы не сказать нечто, о чем впоследствии пожалеет. У него не было ни малейшего намерения раскрывать свою самую большую тайну прямо здесь и сейчас. Ему не нужно было делать ситуацию еще хуже, чем она уже была, но взгляд лидера прожигал кожу и душу, и Джисон прижал руку ко рту, слегка хрипя, прежде чем закашляться. Этот звук заставил всех напрячься, но он просто бросил лепестки в поджидающую руку Минхо и позволил танцору выбросить их в окно. Он поднял глаза и увидел, что они смотрят на него, и гнев вспыхнул ярче. — Вот почему, — начал Джисон, смертельно тихо, — ты хоть понимаешь, как смотришь на меня? Как будто я могу сломаться в любую секунду. Я не… Я просто болен, понимаешь? У многих людей есть безответная любовь, и мне лишь не повезло, что она проявилась именно так. Это не имеет значения. Вы знаете, что означают лепестки белых роз? Я просмотрел. Чистота. В этом нет ничего плохого или неправильного, но ты ведешь себя так, будто это ужасная вещь, от которой нужно избавиться. Что ты собираешься предложить: чтобы я двигался дальше, чтобы все исчезло? Вот так новость, — я не хочу, чтобы она исчезла. И перестань смотреть на лепестки, как будто они сделали что-то не так! Он обратился к Чанбину, который удивленно моргнул, услышав столь грубое обращение. — Они мне нравятся, они олицетворяют мою любовь к кому-то. Это ведь поэтично, правда? Ты ведь поэт, ты должен это понимать, не так ли? Минхо умиротворяюще положил руку ему на бедро, и тот в изнеможении откинулся назад. Он уже чувствовал сожаление, но не мог избавиться от вспышки гнева. Чан был следующим, кто заговорил. — Дело не только в этом, — его острый взгляд был прикован к Джисону тем расчетливым взглядом, в который тот влюбился, — почему ты стыдишься быть влюбленным в этого человека? Вот почему ты так защищаешься. Ты считаешь, что не должен быть влюблён в него. Это оказалось тяжелым ударом, от которого у него перехватило дыхание, но он устал бояться реакции мемберов. Минхо принял слова позитивно, и если Джисон собирается заставить своих друзей ненавидеть себя, то пусть так и будет. В таком случае они вообще не были моими друзьями, но Джисон не мог отрицать мысль о том, что это неправильно. Заверения Минхо не прибавили ему уверенности в том, что он ошибается, а лишь на короткое время утешили. — Ты прав, я не должен, — голос рэпера был тяжелым, — я влюблен в мужчину. Я гей. Это ужасно и отвратительно, но плевать, ведь вы все просто должны знать, верно? Вы ведь не сможете оставить меня в покое? Ты не можешь позволить мне страдать спокойно, и хочешь сделать еще хуже? Давай, смейся надо мной. Скажи мне, что он никогда не полюбит меня в ответ. Я уже знаю. Джисон позволил своим словам дойти до остальных, взглядом провоцируя их что-то сказать. Тишина была почти удушающей, но он также чувствовал какую-то пустую победу внутри. Наконец-то он раскрыл эту тайну своим самым близким друзьям и, хотя она была ужасной, это принесло ему облегчение. Ему больше не придется беспокоиться о том, что его слова покажутся слишком странными, или о том, что его взгляд задержится на мужчине непозволительно долго. Джисон лежал на боку у Минхо, голова находилась между плечом и шеей, и он смутно представлял себе, как развивалась бы история, влюбись он вместо этого в танцора. Будет ли он все еще болен, как сейчас, или рядом с ним будет кто-то сильный и красивый? Джисон чуть не фыркнул — в любом случае, он был влюблен в Банчана, и ничто не могло этого изменить. Лидер был единственным, кого он хотел. — В этом нет ничего плохого, — внезапно заговорил Хенджин, его пухлые губы скривились. Он казался почти нервным. — Совсем ничего, — быстро согласился Сынмин, привычная солнечная улыбка отсутствовала, что необычно. Это заставило Джисона почувствовать себя почти виноватым, как будто он сделал что-то не так. Возможно, так оно и было. — Джисон, пожалуйста, не говори мне, что ты так думаешь о себе, — тяжесть в голосе Чана была едва слышна, но она всем телом навалилась на плечи Джисона. Он встретился с взглядом, который что-то кричал ему, но, хоть убей, Джисон не мог понять, что именно. Но что бы это ни было, парень дрожал, не желая смотреть ему в глаза, но боясь потерять их взгляд. — Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь снова говорил такие вещи. Ты гей? И что? В этом нет ничего плохого, вообще. Не думай так, пожалуйста. Мы все еще любим тебя. А для протокола? Кем бы ни был этот парень на самом деле, он тебя не заслуживает. У тебя самая удивительная личность, теплое сердце, ты красив, талантлив, преданный!.. Он дурак, что не любит тебя в ответ. Пока Джисон плакал, все мемберы обнимали его, но в уме он запечатлевал новую лирику.

— когда твоя любовь ко мне так чиста, но / иная, имеет ли это значение?

***

гортензия: бессердечие

Джисон ненавидит лепестки гортензии, решил он тут же. Большинство из них были синими, с белыми и фиолетовыми пятнами. Даже когда они плавали в воде раковины, напоминая ему о лепестках примулы из давних времен, его охватывали негативные эмоции. Больше всего на свете ему хотелось разорвать лепестки в клочья, избавиться от них, чтобы никогда их больше не видеть. Когда кровь закапала с его полуоткрытых губ, скручиваясь в воде, прежде чем окрасить ее в розовый цвет, Джисон почувствовал, как слезы разочарования накапливаются в его глазах. Он думал, что, может быть, когда расскажет всем правду о своем состоянии, будет чуточку легче. Может быть, он наконец-то сможет… найти что-то, на чём можно сосредоточиться. Он дорожил своими чувствами к Чану больше всего на свете, но со временем старший только и делал, что причинял боль. Все эти невесомые прикосновения, добрые слова и особое внимание, которое получал, просто внезапно… растворились. Как будто Джисон мгновенно оказался недостоин их, и это заставило его сердце разрываться, а легкие болеть и… — Черт, — простонал Джисон, чувствуя, как его и без того слабые колени подкашиваются. Он судорожно вздохнул, поморщившись от громкого удара левого колена о шкаф, когда падал. Прежде чем он успел сдвинуться с места, кто-то постучал в дверь. — Джисон? С тобой там все в порядке? — это был Чанбин, и парень резко прикусил губу. У него не было ни сил, ни желания отвечать: — Джисон. Если ты мне не ответишь, я позову Чан-хёна. Он хотел поспорить, но устал. Джисон прижался лбом к твердой стене, стараясь забыть об окружающем мире, хотя горячие слезы обжигали его щеки. Он желал, чтобы все исчезло. Джисон полностью погрузился в свои мысли, когда Чан нерешительно открыл дверь ванной, шагнул внутрь и так же тихо закрыл ее. Он не отреагировал, когда старший осмотрел место происшествия, обнаружив окровавленную воду и лепестки в раковине, его мокрое лицо, упавшее тело. Джисон хотел посмотреть, что тот будет делать. Ты снова будешь избегать меня? Если бы это был кто-то другой, разве ты не побежал бы сюда вместо того, чтобы нервничать и сомневаться? В чем, черт возьми, твоя проблема, хен? Но он не произнес ядовитых слов, что создавали тошнотворные картины в его голове, вместо этого уставившись остекленевшими глазами на отражение Чана в зеркале. Лицо лидера было искажено, на нем застыло выражение озабоченности и нерешительности. Его глаза сузились, пытаясь найти способ подойти к ситуации. Это делало их удивительно темными, и они сияли, как самые красивые кусочки оникса, которые только можно было найти. Его рука поднялась, чтобы нервно дернуть маленькую прядь волос. Картина была достаточно ошеломляющей, чтобы гнев еще сильнее разгорелся в желудке Джисона, но в конце концов Чан присел рядом с ним, и вздох слетел с его приоткрытых губ. — Что случилось, Джисон? — Много чего, Хен. С чего ты хочешь, чтобы я начал? — он не ожидал, что произнесет это вслух, и был так же потрясен, как и его друг, когда эти слова прозвучали в напряженном воздухе между ними. Немедленно, выражение лица Чана стало совершенно пустым, и сердце Джисона дало трещины. Что я только что испортил, что сейчас сделал, почему он так на меня смотрит… — В таком случае я тебя оставлю. Чан встал, вытер ладони о джинсы и вышел не в сравнение скоропостижнее, чем пришел. Джисон не мог удержаться от кошмарного скулящего звука, который последовал за этим, и вскоре обнаружил, что лежит в крепких руках Минхо, наверняка оставляя синяки своей хваткой.

***

Следующая неделя была ужасной. Чан отказывался смотреть ему в глаза и стал еще более отстраненным, чем до этого. Он даже не взглянул в сторону Джисона, когда подросток согнулся пополам в гостиной, и проклятые синие, фиолетовые и белые лепестки рассыпались по полу, их было слишком много, чтобы поместиться в его руках. Он всегда оставлял младшего на попечение других мемберов, что вызывало трения между ним и Минхо, и заставляло Уджина пытаться рассеять напряжение, когда они были все вместе. Это не сильно влияло на их работу, нет, они слишком полны решимости дебютировать, чтобы это произошло, — но жизнь в общежитии была удушающей для всех участников. Джисон редко покидал свою комнату, если его не заставляли. Он не хотел смотреть в лицо ужасной реальности своих неудачных отношений с драгоценным лидером, человеком, который украл его сердце много лет назад. 3RACHA больше не трудились допоздна вместе — Чан оставался в своей комнате, Джисон в гостиной, а Чанбин время от времени ходил между ними, чтобы обменяться идеями. Джисон не хотел быть причиной неудачи Stray Kids и 3RACHA. Это был его худший страх, и парень чувствовал, как тот сбывается. — Так почему же ты все-таки влюбился в Чана, идиот? — выругал он себя, вытирая распухшее лицо. Он смертельно устал, только что избавившись от очередной горсти лепестков, выбросив их с окна. Было около четырех утра, и как только он услышал, что Чан вернулся в свою спальню, то бросился в ванную комнату с полным мочевым пузырем и легкими. Джисон просто не хотел столкнуться с лидером, и поэтому он ждал. Всегда… ждал. — Это Крис? — глубокий голос Феликса заставил его вздрогнуть, и он ударился головой о стенку шкафа. Джисон дернул за ручку, потирая голову и глядя на широко раскрытые глаза Феликса, — черт, ты в порядке? — Почему ты меня подслушивал? — потребовал парень ответа, стараясь не обращать внимания на внутреннюю дрожь. Лицо Феликса сморщилось от чувства вины, и тот пошаркал ногой в носке по полу. — …я волновался. Я просто хотел убедиться, что тебе не слишком больно, — его глаза стали несколько критичными, когда он оглядел Джисона с ног до головы, — я не уверен, что ты не лгал о том, что это не смертельно. Ты выглядишь не очень хорошо в эти дни, и я просто… — Минхо-хён вывел бы меня на чистую воду, если бы я солгал, Ликс, ты же знаешь, — Джисон сглотнул, раскрывая свои объятья, в которые Феликс тут же упал, крепко обхватив худыми руками спину рэпера. Он прижался ближе, с теплым дыханием, и Джисон вздохнул. Сердце Феликса всегда было таким горячим, и он беспокоился о мемберах больше, чем большинство себе представляло. — Прости, я должен был уделять больше внимания твоим чувствам. Только, пожалуйста, Феликс, никому не говори, ладно? Я не сказал даже Минхо-хену, хотя полагаю, что он знает. Ради меня, пожалуйста. — Тебе не больно, когда он относится к тебе так отстраненно? — прошептал Феликс. Мысли Джисона вернулись к текстам, которые он писал перед тем, как убежать в туалет.

— в эти дни я не могу сказать, чья бессердечность хуже: меня, который не честен, или тебя, который держится в стороне?

— Ты даже не представляешь.

***

подсолнечник: преданная любовь

— Скажи ему, Сони, — попросил Минхо, когда они вместе сидели на полу студии звукозаписи. Джисон глотал теплый ячменный чай так, словно от этого зависела его жизнь. Состояние его горла, несомненно, зависело. Он бросил на старшего осуждающий взгляд краем глаза, прежде чем закатить их, но парень не отступил, его голос был хриплым:  — Просто… Пожалуйста. Серьезно. Я хочу, чтобы ты был в порядке, и вот так… это не нормально. — Хен, даже если бы я признался, ты думаешь, что это заставило бы все это исчезнуть? Все, что произойдет, ухудшит динамику группы, и она уже пошла к черту, так как я сказал всем, что болен, — вот почему я не хотел этого в первую очередь. Как только Чан-хён узнает, что это он, все остальные тоже узнают, и все станет еще более сложным. И особенно он будет чувствовать себя виноватым, винить себя за то, что я заболел. Ни за что, ни за что на свете я не позволю этому случиться, — он сделал паузу только для того, чтобы выпить еще чаю, морщась от царапанья в горле. — Послушай, Минхо-хен, давай просто забудем об этом, хорошо? Если вы хотите сплетничать о моей несуществующей личной жизни, делайте это с Феликсом. Я устал об этом говорить. — Не придирайся ко мне, — Минхо приподнял бровь, потягивая воду из бутылки, — я просто хочу, чтобы тебе стало лучше. Если ты расскажешь ему, кто знает, может быть, ты начнешь выздоравливать. Разве доктор не упоминал, что если ты расскажешь о чувствах человеку, в которого влюблён, это может спровоцировать регрессию болезни? — Или сделает хуже, — весело напомнил Джисон, — я бы предпочел держать свою безответную любовь в неведении, спасибо. — Но разве это секрет, если все об этом знают? — с любопытством спросил Чонин, входя в студию, наклонив голову. — Я не слышал, о ком ты говорил, хён, только то, что ты взбесился. Ты можешь сказать, если хочешь. — Нет, спасибо, — проворчал он, но в его сердце затрепетала нежность к макнэ. Он может отвергать проявление привязанности в девяноста девяти процентах случаев, но Чонин действительно хороший друг. — Какие лепестки на этот раз? Я заметил, что они желтые, но не смог их как следует рассмотреть. Чонин, казалось, искренне интересовался всеми тонкостями состояния Джисона, проявляя любопытство к лепесткам и пытаясь разузнать, что они означают. Ему тоже нравилось вместе с Минхо и Джисоном выбрасывать лепестки в фонтан. Казалось, он был единственным, кто действительно понимал, как много они значили для Джисона, даже если всё же испытывал к ним отвращение. Джисон нежно улыбнулся, протянув руку, чтобы взъерошить волосы парнишки — тот быстро увернулся, и первый надул губы. — Это лепестки подсолнуха. Прежде чем вы спросите, да, я посмотрел. Это может означать преданную любовь. — Преданный, потому что даже после всего этого ты больше беспокоишься о нем, чем о себе. — У нас с тобой разные приоритеты, хён. — Очевидно.

***

Две недели спустя Джисон прижимал голову к груди Феликса, а младший помогал ему счищать кровь с пола. — Я все еще не верю тебе, когда ты говоришь, что это не убьет тебя, — его глубокий голос звучал болезненно печально, и Джисон почувствовал, как слабая улыбка тронула его губы. — Я не могу заставить тебя поверить в то, во что ты не хочешь верить, — Феликс снова обнял его, и они молча сели на пол. Кровь и лепестки были в полном беспорядке в руке Джисона, лежавшей на полу. Именно в это мгновение Чан вернулся в общежитие. Его брови удивленно сошлись на переносице, и Джисон отвернулся, глубже зарывшись лицом в грудь Феликса. Лидер замер в дверном проеме, сумки из магазина, казалось бы, все ниже сползали с его рук, покуда он просчитывал положение. Рэпер не был уверен, что делает Феликс, но, что бы это ни было, оно определенно заставило старшего остаться на месте. — Феликс, можно мне немного пообщаться с Джисоном наедине? Я думаю, нам нужно кое о чем поговорить, — голос Чана был необычно напряженным. — Только если он не против, — Феликс ткнул его в спину, и Джисон вздохнул, кивая. Если этот человек наконец-то готов перестать игнорировать его, значит, Джисон может справиться с любой бурей, которая надвигается на него. Ёнбок еще раз пожал его ладонь и многозначительно посмотрел на лидера, прежде чем оставить их наедине. Джисон принялся вытирать кровь и веселые желтые лепестки, и при виде их на его лице появилась легкая улыбка. Он позволил им слететь с ладони на подоконник, ожидая, что скажет Чан. — …Мне очень жаль. Я не должен был оставлять тебя там. Я ужасный лидер, друг и хён. Ты заслуживаешь лучшего. — Да, это так, — тут же ответил Джисон, глядя прямо в чужие глаза. — Я не понимаю. Почему ты так со мной обошелся после всех этих милых слов? Я сказал тебе кое-что, что хотел бы сохранить в секрете, вещи о себе, которые я ненавижу, и ты говоришь, что это нормально. Что все в порядке. А потом ты ведешь себя так, будто это не так. Что же мне тогда делать?.. — Мне следовало быть лучше, — повторил Чан и сделал несколько шагов вперед, раскрывая объятия. — Я слишком беспокоился о тебе. Я ненавижу, что ты болен, Сони. Я просто хочу, чтобы тебе было лучше, и мне страшно видеть тебя больным. Мне казалось, что если я буду рядом с тобой, то потеряю тебя. Джисон умом понимал, что не должен так легко прощать его, но его сердце разрывалось при виде пустых и полных надежды объятий австралийца. Он упал в них, наслаждаясь моментом, когда их кожа соприкоснулась, и имел возможность почувствовать естественный запах парня. — Я ненавижу тебя, хён.

— любовь, навсегда предназначенная только для тебя / я ненавижу эту ебаную песню

***

маргаритка: верная любовь; я никогда не скажу

Первым признался Чан, когда полные белые маргаритки задушили Джисона однажды утром во время тренировки. Тренеры ещё не пришли, и в комнате находилось только девять мемберов, выполняющих привычные вокальные разминки и упражнения в уже влажной комнате. Джисон почти выплевывал строчки к их последней законченной песне; Чанбин слушал рядом, когда внезапно у Джисона перехватило дыхание. В комнате воцарилась мертвая тишина, когда раздался первый кашель, звук, который они хорошо знали, но который все равно оставался неприятным. Джисон прикрыл рот рукой, готовый поймать все, что упадет, но ничего не произошло. У него было только мгновение, чтобы в замешательстве поднять голову, прежде чем его мышцы сжались, и он обнаружил, что толкает свой стул назад; горло сжалось, когда парень попытался вырвать цветы. В тот момент, когда Джисон поднял руку, чтобы показать, что с ним все в порядке, Сынмин выглядел определенно испуганным. Чан стоял рядом с ним, успокаивающе поглаживая его по спине и обмениваясь встревоженными взглядами с Уджином. Старший как раз произнес одними губами: «может, мне кого-нибудь позвать?», — когда, наконец, яркие белые цветы упали в руки Джисона. Он уставился на них широко раскрытыми глазами. — О, — голос Джисона ослаб, — они полные. — Всем выйти, — внезапно приказал Чан. — Мне нужно поговорить с Джисоном. Если кто-нибудь спросит, скажите, что мне нужно отругать его или что-то в этом роде, хорошо? Идите. Мемберы сделали, как было сказано, даже когда Джисон почувствовал, как нервы напряглись в его теле, когда он проглотил с водой то, что, вероятно, было чрезмерно большим для понятия «нормально». Его желудок болел, и Джисон промокнул глаза, пытаясь избавиться от рефлекторно накопившейся влаги. Он шмыгнул носом, глядя на Чана, чьи щеки слегка порозовели. — Хён? — Послушай, я могу ошибаться. Типа, действительно ошибаться, но это то, что я уже давно заметил, и я просто хочу кое-что сказать об этом, так что слушай, ладно? — в его словах не было никакого смысла, но то, как он беспокойно провел рукой по волосам, заставило Джисона кивнуть без вопросов. — Я чувствую, что всякий раз, когда ты рядом со мной, твой кашель усиливается. Не так ли? Я ведь не тщеславен, правда? Сердце Джисона остановилось, и его щеки были ярко-красные. Он отвернулся. Как мне вообще на это ответить? — Я заметил это, и поэтому старался избегать тебя, но это никому не помогло, не так ли? — смех Чана был глух, — но, Джисон, мне нужно, чтобы ты ответил. Это меня ты любишь? Я виновник того, что ты так болен? Пожалуйста, будь честен. Я тебя умоляю. Как твой лидер и хён, я должен знать ответ. — Ерунда. Ты хочешь знать, чтобы посмеяться надо мной, — прошептал Джисон. Он почувствовал, как рука Чана сжала его руку. — Нет, я хочу знать, чтобы сказать тебе, что ты мне тоже нравишься. Ладно? Пожалуйста, перестань болеть, Сони. Я люблю тебя, пожалуйста, поверь мне и поправляйся. Я больше не хочу видеть, как ты страдаешь, когда проблема во мне. Я люблю тебя, Хан Джисон. И Джисон улыбнулся.

— я обещаю, что никогда не расскажу / историю верной любви, которую ты так долго прятал.