Что отец, что сын

Я точно не знаю, когда именно это произошло, да оно и неважно, я только иногда думаю, что знать было бы неплохо. Вот что я точно помню, это когда мы начали трахаться. Я вернулась домой, в Мегатонну, притащила свою усталую задницу из Цитадели после того, как меня едва не сожгли радиацией к чертям собачьим. Тридогнайт успел объявить о моей смерти, будто я пожертвовала собой, активируя очиститель, так что, когда я зашла в салун, у Гоба из рук стакан выпал. Мёртвая тишина поприветствовала меня, когда все уставились в мою сторону, и я попыталась улыбнуться. В этой неловкой тишине я взяла стакан и, собравшись, спросила у Гоба, после того, как он убрал осколки, о том, что произошло. – Мы слыхали, что ты умерла, малявка, – сказал он и кивнул на приёмник, – Новости с тех пор идут по кругу. Я откашлялась. – Думаю, Братство не сказало Тридогнайту, что я жива. Гоб лишь пожал плечами и занялся стаканами. – В смысле, может, они хотели дождаться моего пробуждения, прежде чем говорить ему, так что он скоро выйдет в эфир и… Чёрт! Гоб поднял на меня глаза и неуверенно улыбнулся. – Эй, малявка. – Что? – Хорошо, что ты вернулась. Я кое-как улыбнулась в ответ, заплатила за выпивку и подумала, что мне ещё не раз придётся столкнуться с теми, кто уверен, что я умерла. Я даже не задумалась о том, почему дверь моего дома не была заперта, прошла мимо поприветствовавшего меня робота, не взглянув на него, и поднялась в спальню. Сил у меня не оставалось, показывать своё едва исцелившееся и всё ещё израненное тело людям, которые считали меня погибшей, желания не было, я лишь хотела спать. Но кровать моя была занята. Из всех людей – именно им. Да, после того, как я вернулась в убежище, выбрались оттуда мы вместе, но это было – с моей стороны, по крайней мере – исключительно из-за одолевшей меня ностальгии. Буч, шатавшийся со мной, напоминал мне о счастливом, безопасном и защищённом детстве, когда всё было простым и понятным. Почему он за мной увязался, называл подругой по банде, я, думаю, никогда не узнаю… но, в конце-то концов, это и неважно. Мы прикрывали друг друга, и Буч оказался достаточно бывалым и умелым в бою, так что мы справлялись. Я привязалась к куртке, что он мне отдал, когда я спасла его мать той ночью, но ему я этого не говорила. А сейчас… сейчас я застала его за тем, что он лежит на моей кровати, обнимает мою гребаную куртку – перерыл, наверное, все мои шкафы, крысёныш – и глядит на меня, как и сказать-то, в ужасе. И только спустя пару секунд я сообразила, что его комбинезон расстегнут, и рукой он сжимает свой член. Несколько ужасных секунд в мёртвой тишине, и никто из нас не издал ни звука. Но его взгляд был настолько беспокойный, такой ему не подходящий, такой… беззащитный (я до сих пор избегаю этого слова), в общем, я решила, что надо что-то сказать. – Ждал меня, Буч? Он мигнул. – Ты жива! – наконец выдавил из себя он. – Пятёрку с плюсом тебе за то, что уточнил и без того очевидное, – я сделала шаг назад, ещё сильнее волнуясь из-за того, как он себя вёл, – Ну, что тут происходит? Вечеринка, на которую меня не пригласили? Может, я могу зайти? – я выразительно посмотрела на его хозяйство, к своему смущению понимая, что из-за этого у меня мурашки по спине забегали, а внизу живота стало горячо, – Вот она какая, знаменитая туннельная змея, о которой я так наслышана. Буч смог, наконец, собраться, откинулся на матрасе и ухмыльнулся мне. – Хочешь немножко для себя, детка? Чёрт возьми, да, я хотела. Не спрашивайте. То есть, это всё ещё Буч, придурок, изводивший меня с детства и лет до шестнадцати, но я всегда – ну, с тех пор, как вообще начала думать о мальчиках – думала, что парень он симпатичный. Я бросила рюкзак и расстегнула куртку. – Твоя змейка впечатляет, Буч. Думаю, ей нужен туннель, в который она могла бы забраться. Это было так ужасно, что хотелось сгореть от стыда, но я хитро улыбнулась Бучу. – Гляжу, в маленькой папиной дочке скрывается та ещё проказница, – сказал Буч и сел, его комбинезон свалился с плеч, – Самое время. Как сильно я ни ненавидела его когда-то, и как он меня ни раздражал сейчас и потом, но я неожиданно поняла, что его милой улыбке сопротивляться трудно. Его тело звало меня на языке, который я не понимала, но который моё собственное тело знало и с готовностью отвечало. Спустя минуту мы были уже голые, руки-ноги переплетены, кожа касается кожи, скользкой от пота, и вот так-то всё и произошло в первый раз. Я и не думала, что Буч окажется таким умелым любовником. Подлец, наверное, чертовски много практиковался ещё в убежище. У меня пару раз случался утешительный секс после того, как я оттуда выбралась, но такого ни разу не было. А после этого не было пути назад. Мы трахались в канализации, привалившись к куче старых кирпичей, оба сжимающие в руках пушки. Мы трахались посреди грёбаных пустошей, когда с неба на нас глядели звёзды, а маленький костёр спасал от холода. Мы трахались на стенах развалившихся зданий, моя спина тёрлась о неровные кирпичи, а ноги были скрещены за его спиной, чтобы он входил глубже. И мы трахались в постели каждый раз, когда возвращались в Мегатонну, неторопливо, полностью раздеваясь в безопасности стен, и в такие моменты я чувствовала, или думала, что чувствовала, что тут происходит нечто большее, чем просто секс. Эту мысль я игнорировала, ведь мы всё ещё говорим о, мать его, Буче ДеЛория. И кое-что другое я тоже игнорировала. Ну, с тех пор, как я покинула убежище, моё тело приспособилось к новой жизни, перестало тратить ресурсы на возможность воспроизводства и сосредоточилось на выживании, но у меня всё ещё шли месячные, ведь я, в конце концов, была фертильной молодой женщиной. Это я игнорировала так долго, как могла, пока не наступил момент, когда игнорировать уже было нельзя. – Тебе надо сходить к врачу, – в сотый раз сказал мне Буч, когда я закончила извергать свой завтрак в корзину. – Иди в жопу. Это всё из-за дерьмовой заражённой еды. – Я ем ту же самую дерьмовую заражённую еду и не блюю каждое грёбаное утро. – В жопу иди. – Нет, – Буч схватил меня за воротник и поднял моё лицо, посмотрел мне в глаза. Первый раз в жизни он был по-настоящему обеспокоен, – Мы идём к врачу прямо сейчас, или я просто тебя вырублю и оттащу на спине. – Можешь попробовать, – огрызнулась я, ведь, пусть он и был прав, я не настолько дерьмово себя чувствовала, чтобы с ним согласиться. – Давай, соплюха, – сказал он, схватил меня за руку и потащил, – Меня самого уже тошнит от того, что я твою блевотину выбрасываю, да и тебя тоже. Не найдя, что сказать, я наконец подчинилась. После того, как я всё рассказала доку Чёрчу о своём недомогании, ему понадобилось примерно пять минут, чтобы задумчиво на меня посмотреть, взять анализ крови, и разбить мир вокруг меня вдребезги. На подгибающихся ногах я вышла из клиники, и с лица Буча, который ждал меня снаружи, поигрывая ножом, и повернувшегося ко мне, пропала его вечная ухмылка, стоило ему увидеть моё лицо. Я, впрочем, на него и не взглянула, побредя к дому. Буч последовал за мной в непривычной неловкой тишине. Дверь за мной закрылась, лестница показалась непреодолимо высокой, и всё, что я смогла, это выдать правду после того, как плюхнулась на кровать, заставив древние пружины застонать в агонии. Буч добрых десять секунд на меня смотрел, его глаза расширились так, что я подумала, что они вывалятся. – Ты что? При других обстоятельствах я бы над этим посмеялась, наверное. В этот раз я лишь молча на него уставилась. – Бля. – И я о том же. Мне казалось, что мир вокруг просто рушится. Второй апокалипсис и всё такое, и я знала, что в этом лишь моя вина. Я должна была принять меры. Папина девочка, умненькая дочка врача. Я лучше прочих должна была знать, что может произойти. Ну, я знала. Я только решила не обращать на это внимание. И теперь… – И теперь? Я снова посмотрела на Буча и пожала плечами. – Док Чёрч сказал, что аборт ещё возможен, потому что срок маленький, но для меня это всё равно будет рискованно. – Аборт? – Ну, знаешь, – раздражённо ответила я, – извлечь плод, прервать беременность. – Я, мать твою, знаю, что такое аборт, соплюха, – резко сказал Буч и запустил обе руки в волосы. Я никогда не видела, чтобы он так делал, и снова опустила глаза. К моему удивлению, он присел рядом со мной. – Я не тупой, знаешь ли. – Не, просто надоедливый. – До этого тебе со мной нравилось. Я лишь пожала плечами, признавать его правоту мне не хотелось. Всё равно того факта, что он был прав, это не меняло. Буч глубоко вздохнул. Похоже, он был правда обеспокоен, и это не было на него похоже. – Я знаю… Бля, да не знаю я. Ну, как оно будет, в смысле. Но одно я точно знаю. Через пару секунд я посмотрела на него и обнаружила, что он смотрит на меня. Опять беспокойство в его глазах. Ужасных, по-детски голубых, глазах. – Что? – мой голос дрогнул, и за это я себя возненавидела. Я ничего не могла с этим поделать. – Я знаю тебя, маленькая папина дочка. Грёбаные пустоши изменили тебя, но ничего от этого не изменилось. Давай, детка, ты сама это знаешь. Если ты сделаешь это, ты ж жить не сможешь. Ты не можешь убить ребёнка. Именно это слышать я не желала, и у меня в глазах защипало. Ответить я не смогла. – Правда ведь? Я посмотрела на свои руки, пальцы одной яростно сжимали другую. Вдруг ещё одна рука отцепила мои пальцы, мягко стиснула мою правую руку. – Дженни. Это был первый раз, когда он назвал меня по имени, и в моём состоянии это меня успокоило. Я всхлипнула и не смогла больше сдерживаться. Слёзы полились, и я окончательно расклеилась. Когда я пришла в себя, я поняла, что Буч обнимал меня, моя голова покоилась у него на плече, и он нежно качал меня, как ребёнка. – Это всё ты виноват! – сдавленно проговорила я между всхлипами, – Ты и глаза твои красивые. И твоя великолепная туннельная змея. Почему ты такой неотразимый красавчик, придурок ты? Буч издал тихий смешок. – Потому что я Буч, вот почему. – И чего я ждала? – мой голос всё ещё был хриплым, но тут до меня кое-что дошло, – Ты что, обнимаешь меня? Буч снова хихикнул и откинулся назад. – Хочешь, чтобы я тебя отпустил? Его голос был необычно мягким, и я почувствовала себя очень уютно. – Нет. – Вот видишь. Я покачала головой и вытерла глаза. – Я думала, тебе всё равно. – Всё равно что? – Ну… ты знаешь. Ребёнок. Я. Секунду он помолчал. – Если так, чего я, по-твоему, тут торчал последние месяцы? – Откуда мне знать? Ради секса, думаю. Я не думала, что тут будет… – я пожала плечами, – Да не знаю я. – Не… – я почувствовала, что Буч покачал головой, – Привязался я к тебе, соплюха. Что-то в его голосе заставило меня поднять на него глаза. Он смотрел не на меня, а глядел прямо вперёд. – Я в таких делах не спец, – сказал он, наконец, – Я знаю, что дерьмово с тобой обращался тогда, ну, в убежище, но… правда, когда ты плюнула на тот рулет, я был впечатлён. Круто это было. И как ты Бротча уговорила переделать твой тест. – Ты меня за это всегда знайкой-зазнайкой звал. – Конечно. Потому что ты знайка и девчонка. – Понятно. Никакого признания симпатии в присутствии друзей, да? Буч пожал плечами. – Это дело Туннельных змей. Я просто пытался быть крутым. Ничего личного, ясно? – Это определённо утешает, – я вдруг поняла, как это было странно: лежать с ним в обнимку на кровати, разговаривать о таких вещах. С ним. Бучем, мать его, ДеЛория, – Так почему ты больше не пытаешься быть крутым? Буч кашлянул и глубоко вздохнул. – Это… ну, ты знаешь, – начал он, – Туннельные змеи? Это теперь только мы с тобой. И больше никаких туннелей. Смысла нет теперь, правда… ну, если посмотреть. Змеями быть, я хочу сказать, – он снова пожал плечами. Бедный Буч. Я всегда думала, как тяжело ему будет повзрослеть и понять, что все эти змеиные глупости были лишь игрой для мальчишек. Теперь, когда это произошло, мне было его жаль. – Думаю, ты прав, – прервала я наконец затянувшуюся паузу. – Ась? – он посмотрел на меня, явно задумавшись. – Насчёт… насчёт… ну, знаешь, – я заставила себя произнести это, – Насчёт беременности. И ребёнка. Он слегка улыбнулся левым уголком рта. – Я знаю. Я ведь Буч, и я всегда прав. – Не, ты не всегда прав, но звучит это клёво. Мы улыбались друг другу, пока он не поднял глаза и не разрушил мой мир во второй раз. – Да и вообще, это же и мой ребёнок тоже, – внезапно сказал он. Этот факт я до последнего момента и не вспоминала. В животе у меня похолодело. – Но… – Что? – Буч убрал руки и наклонился ко мне, а без его объятий мне вдруг стало холодно. Признавать это мне не хотелось, так что я только откинулась назад и сложила руки на груди, чтобы не было видно, что у меня пальцы дрожат. – Но ты… – мысли у меня путались, я не знала, чего ждать, но вот того, что он такое скажет, я точно не ждала. – Ага, я, – Буч тоже скрестил руки, – Буч, – тут он наклонился вперёд, на лбу появилась морщинка. У него желваки заходили, я могла только слушать, ошарашенная, как он, запинаясь, говорит. – Я знаю. Но… я знаю, ладно? Я знаю, как оно бывает. Всю жизнь мы только с мамой были, и она… ну, она мама моя, ладно? Но она… – он глубоко вдохнул, – Она алкашка грёбаная. Бесполезная, что б её. Всю мою жизнь. Она сказала, что батя мой умер. Я сначала поверил… а потом начал задумываться, почему о нём никто не говорит. Я хотел… хотел верить, что это только потому, что моей маме было так… грустно, – последнее слово он выплюнул, словно это было самое ужасное оскорбление, какое он только смог придумать, – Но я хотел знать, ладно? Так что я пошёл вниз, в крематорий, где таблички висят. И знаешь, что я там нашёл? Он снова на меня посмотрел, и первый раз за все эти годы я поняла, как глубоко в нём сидит эта боль и как сильно он пытался её скрыть. Это открыло мне глаза, и это всё ещё был Буч, мать его, ДеЛория. – Нет, – произнесла она, но голос мне не подчинился, и я только прошептала, – Что? – Не было там никого, – сквозь стиснутые зубы выплюнул Буч, – Не было там никакого мистера ДеЛория. Дед мой был последним мистером ДеЛория, мамин отец, – он сглотнул, – Моя мама замужем никогда не была. Осознание заняло несколько секунд, и вдруг я поняла, что многое теперь вижу яснее. – Ох, Буч, – произнесла я, сама удивившись собственной мягкости. Буч, в свою очередь только покачал головой. – Я не знаю… Может, она просто была той ещё потаскухой, легла под какого-нибудь чувака в убежище. Может, он порвал с ней после того, как она залетела. Я, мать твою, не знаю. Всё, что я знаю – только то, что кто-то из убежища должен быть моим батей. Кто угодно. Бля, да хоть Смотритель… хоть офицер Гомез! Батя Уолли! Кто угодно! – он сжал кулаки и ударил себя по коленям, – Так что все девчонки в убежище, с которыми я крутил… я без конца думал о том, а не трахнул ли я свою сестру! Меня как по голове ударили. Я всегда подозревала, что у Буча проблема из-за того, что он рос без отца, но я даже не представляла, как всё серьёзно. Я попыталась придумать, можно ли сказать что-то утешающее, но в голову ничего не пришло. – И один из этих чуваков… он мой батька, и знает это. И он бесхребетный крысёныш, прячется со своей счастливой семьёй и… и я его ненавижу до смерти. Кем бы он ни был, он грёбаный трус, и я его, урода, ненавижу! Я отчаянно хотела сказать что-нибудь, но не могла найти слова, из-за которых не стало бы ещё хуже, так что я просто сидела и глядела на него. Я знала, что мы могли бы сделать что-нибудь ещё там, в убежище. Если бы он доверился мне, я могла бы помочь ему с поисками. Генетические экспертизы, в конце концов, не были чем-то необычным для убежища. Я могла бы проверить ДНК каждого подходящего мужчины. Но он ничего не сделал – и я не могу винить его за это, учитывая, какими были наши отношения тогда – и теперь загадка должна была остаться нерешённой. – Я знаю, как оно бывает, когда не знаешь, – произнёс Буч после долгой, неудобной паузы, – Просто крышу сносит от злости. Я знаю. И ещё я знаю, может, я тот ещё засранец, и не такой умник, как ты, но я обещаю, я… – тут он посмотрел на меня, и, если я раньше думала, что таким никогда его не видела, я снова подумала об этом, пожелав, чтобы такое не случилось снова, – Но я не такой. Не хочу быть таким. Не хочу быть таким же трусливым козлиной, как мой папаша. Был. Какая разница. Я не буду тебя останавливать, если ты захочешь… ну, прекратить это дело, но клянусь, если ты решишь его оставить, тебе придётся и меня оставить тоже, – ещё мгновение он выдержал мой взгляд, а потом уставился на свои руки. А я тупо сидела рядом с ним, понимая, что рот мой раскрылся, а сама я пялюсь на Буча, как будто у него голова вторая выросла. Я захлопнула рот, облизала губы, но всё ещё так и не придумала, что можно сказать. А он казался таким беспомощным, таким грустным… и первый раз за всё время, что я на него смотрела, я увидела, какие чудесные у него волосы. И по какой-то странной причине мне ужасно захотелось к ним прикоснуться. Я потрясла головой, в животе у меня закрутило, и я протянула руку и запустила пальцы в его волосы, удивляясь, какие они на самом деле мягкие. Неудивительно, что он ими так озабочен. Буч вздрогнул от моего прикосновения и медленно поднял голову. Я только погладила его по щеке. Он уставился на меня, не меняя выражения лица несколько длинных секунд, пока не наклонился вперёд и не прикрыл глаза. И тут мы поцеловались в первый раз. Но не в последний. Он остался со мной, поскольку ничего другого мне не было нужно, и превратился в какого-то грифона, помесь сторожевой собаки и курицы-наседки. Беременность была настоящим адом, меня рвало, и всё болело. Я даже похудела, потому что еда во мне не задерживалась, я становилась всё более и более беспомощной, и в конце концов уже не могла сражаться, даже ходить едва могла. Буч наконец дал мне понять, что короткими передышками тут не обойдёшься, и уговорил меня отправиться в Цитадель, где были доступны самые продвинутые технологии, в том числе медицинские. Там я провела оставшееся время, но, хоть я и пришла туда заранее, надежду на рождение здорового, нормального ребёнка я потеряла. Я чувствовала себя так отвратительно, что точно знала, что нет никаких шансов. Когда пришло время рожать, я надеялась, что просто отключусь, потом приду в себя и узнаю, что на самом деле всё это было лишь дурным сном. Но дурной сон продолжался часами, и, не будь со мной рядом Буча, который держал меня за руку и подбадривал, как мог, говорил, что всё хорошо, что у нас всё будет хорошо, я бы, наверное, просто сдалась. Когда я поняла, что хуже быть уже не может, всё внезапно закончилось, ребёнок выскользнул из меня, и боль сменилась усталостью, так неожиданно и резко, что я даже не поняла поначалу, что произошло. Только когда врачи положили мне на руки маленький извивающийся свёрток, мне стало понятно, что всё подошло к концу. И я услышала, как Буч странным, новым голосом, дрожащим от волнения, произносит: – Ну, привет, что ли. У меня на руках лежал крохотный мальчик, всё ещё перемазанный кровью и слизью, с красным сморщенным личиком, с чёрными волосиками на голове. Он был совершенен во всех смыслах: у него было две ручки, две ножки, двадцать крохотных пальчиков и самая маленькая писька из всех, что я видела. И он смотрел на меня своими голубыми глазками. Буч протянул к нему руку, и я отдала ребёнка ему, неожиданно поняв, что не очень хочу отдавать эту часть себя. Буч поглядел на ребёнка в своих руках и поднял его, придерживая его маленькую головку, чтобы разглядеть личико своего новорождённого сына. – Не боись, мелкий, – улыбнувшись, сказал он, – Может, сейчас пипка у тебя и маловата, но она ещё вырастет. В один прекрасный день ты станешь отличным мужиком, прям как твой папка, понял? Малыш недовольно посмотрела на него, потом зажмурился и написал Бучу прямо на руку. – Вот это мой пацан, – с довольной лыбой объявил Буч, – Ещё часа на свете не прожил, а уже не даёт спуску никому, даже своему старику. Так держать, сына. Он вернул сына мне и незаметно вытер мокрое пятно на куртке. – Хотела бы я назвать его в честь твоего отца, – прошептала я, не в силах побороть чувство, заполнившее мои мысли и тело, когда я погладила ребёнка по щёчке. Буч поцеловал меня в макушку. – Об этом ублюдке я даже думать не хочу сейчас, – прошептал он в ответ, – Назовём его Джеймсом. Слёзы застлали мне глаза. – Спасибо тебе большое, – сказала я. – Ага, – голос у Буча был такой мягкий, каким я раньше его не слышала, – Не боись, мелкий. Это мир дыра ещё та, но твои мамка с папкой о тебе позаботятся.