Бесславные ублюдки

— Мы его так и не нашли. Накахару. — Ода покачал головой, не то сетуя на нерасторопность своих подчинённых, не то восхищаясь изобретательностью Накахары Чуи, который ушёл у них из-под носа, не оставив ни единой зацепки. — Дазая арестовали, привезли в участок, долго допрашивали, но он так и не раскололся. Дазай почти заставил его поверить в то, что действительно не знает, кто такой Чуя Накахара. Глядя на него, сидящего напротив в комнате для допросов, в наручниках и измятом костюме, бледного и осунувшегося после бессонной ночи, но так и не проронившего ни слова, Ода пытался, честно пытался почувствовать к нему что-то, хотя бы отдалённо напоминающее ненависть — но так и не смог. Он так и не смог перестать сочувствовать им. Обоим. Дазай и Накахара были не единственными из пойманных им преступников, кому Ода сочувствовал. Ему было жаль многих — но Дазаю и Накахаре он сочувствовал искренне и по-настоящему. Он и сам не мог понять, почему. Возможно, потому, что их история закончилась так, как закончилась — а возможно, потому, что он так и не смог искоренить в себе острую, непозволительную для его профессии жалость к тем, кто был и до конца своих дней остался всего лишь переломанным нелюбимым ребёнком, всю жизнь искавшим, но так и не нашедшим счастья. Вместо счастья эти безумные дети обычно находят покой. И это тоже, наверное, неплохо. Наверное... — А что было потом? — так и не дождавшись продолжения, робко спросил Накаджима. Ода вдруг понял, что не хочет об этом говорить. Он-то думал, что всё давно прошло, отболело, затянулось и заросло, что он, наконец, сможет вздохнуть свободно, избавившись от груза неясной самому неизбывной тоски, который с тех самых пор не позволял ему говорить о своей главной победе как о победе, а не поражении. Из-за того, скольких своих он тогда потерял — но не только из-за этого. Видимо, всё это останется с ним надолго — если не навсегда. Эти двое по непонятной причине запали ему в душу — больные, сумасшедшие, настоящие, оставшиеся собой до самого конца. И запали глубже, чем он мог предполагать. — Чтобы вытащить Дазая, Накахара в одиночку напал на полицейский участок и разнёс там всё к чертям собачьим, — резко ответил он. И сразу пожалел о своём тоне — не Накаджима виноват в том, что тогда, в самый неподходящий момент он дрогнул. Решил проявить милосердие — или, скорее, глупость — и вместо того, чтобы перевести особо опасного преступника под усиленный надзор, оставил его в камере на ночь. Накахара ворвался в участок, как настоящий дьявол, и, как настоящий дьявол, принёс с собой разрушение и смерть. Много хороших парней погибло в ту ночь от взрывов, ножей и метких пуль Чуи Накахары — и всё это он сделал, чтобы вызволить из-за решётки своего напарника. Впрочем, не только напарника… В ту ночь Ода окончательно утвердился в мысли, что между ними было нечто большее, чем просто сделка — и впоследствии это подтвердилось. Далеко не все причастные к расследованию знали об этом, но многие догадывались, несмотря на то, что мало кто решился высказать свои мысли вслух. Возможно, потому, что они, как и Ода, невольно читали между сухих строк заключения биологической экспертизы о следах на телах и неоспоримой физической близости. Читали и чувствовали — между этими двумя было что-то большее. Нечто такое, что заставило Дазая молчать о Накахаре всё то время, пока его допрашивали — в том числе, с применением методов, которые Ода не одобрял, но которые всегда давали результат. Со всеми. Кроме Дазая Осаму. В ту ночь Ода понял: то, что было между Дазаем и Накахарой, было настоящим. Лишь настоящее могло толкнуть Накахару пойти на практически верную смерть — он не мог не понимать, что даже если удастся вытащить Дазая, далеко уйти им не дадут. На такое пошёл бы лишь тот, кому нечего терять. Нечего — кроме того, за что он пришёл побороться. Выходит, кроме Дазая Осаму, терять Накахаре Чуе было нечего.

Токио. 2014. Одиннадцатое апреля. 15:11

Чуя ведёт левой рукой, зажимая правой простреленный бок и ожесточённо матерясь сквозь зубы. Машину заносит из стороны в сторону из-за пробитых пулями копов покрышек, но Чуя скорее сдохнет, чем сдастся — Дазай знает это, как знает то, что им не уйти. — Чуя. Послушай меня. — Дазай осторожно стискивает его плечо. — Для тебя единственный вариант — соглашаться на все их условия. Тебе нужно в больницу. — Что за хрень ты несёшь? — рычит Чуя, бешено сверкая глазами. — Я не собираюсь ни на что соглашаться! Вой сирен ещё никогда не был к ним так близок. — Чуя. Для меня это освобождение, ты знаешь. — Дазай действительно надеется его убедить. — Но ты не должен погибнуть из-за меня. Ты вообще не должен погибнуть. — Дазай. — Чуя в ответ яростно улыбается, и в его глазах Дазай не видит ничего, кроме обречённой готовности сделать то, что решил. — Я не пойду в тюрьму без тебя. Я вообще никуда без тебя не пойду. Он давит на газ — дорога свободна — и тянется к Дазаю сам. В его поцелуе больше нет сладости — только соль и отчаяние. И горечь, которой не было раньше. И бесконечная преданность. И любовь, которой оказалось слишком много, чтобы выжить, и слишком мало, чтобы просто жить. Это его выбор — и Дазай принимает его. Он не рад. Но и не огорчён. Он просто знает, что так и должно быть. Они бросают машину посреди трассы, но успевают пробежать переулками пару сотен метров прежде чем понимают, что это тупик и что Чуя больше не может бежать — кровь уже пропитала плащ и капает с полы на пыльный горячий асфальт. Полиция наступает на пятки и отрезает пути отхода, но слишком близко подходить к вооружённым профессиональным киллерам эти трусливые засранцы боятся. Им нужна всего-то пара минут, чтобы собраться с духом. — Ну что, — Чуя лихо улыбается, глядя на Дазая мутными от боли глазами, — сделаем всё тихо или устроим шоу, пока я не истёк кровью? — Устроим, Чуя. — Дазай целует его сам, и этот поцелуй именно такой, каким и должен быть последний — быстрый, запечатлённый кровью и решимостью идти до конца. Вместе. — Помнишь Дубай? — Чуя улыбается и стискивает его руку горячими пальцами, пока полиция берёт их в кольцо. — Конечно. — Дазай смотрит на него, пытаясь запечатлеть в памяти всё до последней морщинки, до последней капли крови на злом красивом лице. — А ты помнишь Осаку? — Ты какие-то тупые вопросы задаёшь сегодня. — Чуя улыбается шало и безмятежно, проверяя обойму своего зиг зауэра. — В Осаке было круче всего. — Я так и не отвёз тебя в Париж, — вспоминает Дазай. — Простишь меня? Вытащив из кобуры пистолет, он передёргивает затвор. Его путь к несбыточной мечте оказался долгим. Ну а мечта — не такой уж несбыточной. — Может, ещё получится. — Чуя касается его щеки, размазывая по ней кровь и стирая слёзы. Они оба знают, что не получится. Дазай прижимается спиной к спине Чуи, целясь в образовавшуюся вокруг толпу полицейских и не обращая внимания на орущие сирены и истеричные требования бросить оружие. Со стороны это, пожалуй, выглядит как попытка дорого продать свою жизнь, но им вообще-то нужно выиграть всего пару секунд. Дазай знает, что копы не будут стрелять до тех пор, пока не начнут стрелять они, но сегодня бессмысленные убийства в его планы не входят. Только наполненные исключительным смыслом. Он чувствует, как сердце начинает в предвкушении биться быстрее, и кажется, что Смерть и Неизвестность стоят совсем рядом, так близко, как никогда прежде. Дазай действительно счастлив. Наконец он делает то, что придаёт его жизни смысл. Он знает, что Чуя не промахнётся. — Считай ты, — говорит Чуя, и в его голосе Дазай слышит улыбку. — Три, — говорит Дазай. — Мы приказываем вам бросить оружие! — Два, — говорит Дазай. — Немедленно сдавайтесь! — Я люблю тебя, — говорит Чуя. — Один, — говорит Дазай, поворачиваясь к нему. Чуя улыбается и до боли сжимает его ладонь. Дуло пистолета упирается в грудь. Дазай закрывает глаза.

Токио. 2014. Одиннадцатое апреля. 15:24

Выстрел раздаётся неожиданно — слишком громкий, чтобы быть одиночным. Из второго ряда оцепления не видно ровным счётом нихрена, но Ода уже знает, что случилось непоправимое. — Я же сказал не стрелять! — в бешенстве орёт он, прорываясь вперёд и оглядываясь, чтобы узнать, кто нарушил приказ. И, похолодев, понимает, что никто из его парней не стрелял. — О, чёрт, — севшим голосом роняет Анго. Неподвижно застывшие в центре оцепления Дазай и Накахара ещё пару секунд стоят на ногах — а потом валятся на землю, как подкошенные. Кто-то всё-таки открывает огонь — Акутагава, ну конечно. Его быстро скручивают Хигучи и Танизаки, навалившись с двух сторон. Акутагаву Ода не винит — у парня просто сдали нервы. Ошибкой было брать новичка на такую сложную операцию. — Твою ж мать! Не стрелять, не стрелять, чёрт возьми! Врача, срочно! — кричит Ода и, размахивая руками, бежит к лежащим на земле телам. В его голове бессмысленной надеждой бьётся одна только мысль: лишь бы не было поздно. Он знает, что уже поздно. Ода падает на колени около неподвижного тела Дазая и пытается нащупать пульс. Анго прикладывает пальцы к шее Накахары, но сразу же качает головой. На белоснежных рубашках обоих в районе груди расплываются безобразные кровавые пятна. Ода, выругавшись, садится прямо на асфальт и в бессилии бьёт по нему кулаком. Его взгляд цепляется за лицо Накахары — в момент заострившееся, бледное и прекрасное, обрамлённое копной окровавленных рыжих кудрей. Его глаза открыты, и кажется, что он просто смотрит в небо — но мутная плёнка уже затянула радужку, и небо, светлое и вечно живое, больше не отражается в ней. А потом Ода замечает, что Накахара сжимает руку Дазая в своей. — Посмертный спазм, — констатирует Ёсано, осмотрев тела. — Сейчас я могу разжать им руки только сломав все пальцы. Не думаю, что шефу это понравится. Ода закрывает Накахаре глаза и поднимается на ноги.