Запах сигарет и жасмина

Ночным летним воздухом невозможно надышаться. Прохлада и свежесть окутывают и тело, и сознание, внося в мысли ясность. Лёгкий аромат жасминового дерева неподалёку манит куда сильнее, чем жарким днём. На этом балконе они стоят вдвоём, но не говорят друг с другом. Успели наговориться. Могли бы хоть сейчас каждый заняться своим делом, побыть с собой наедине, но не хотели. Волков ценил чувство близости, принадлежности. Его с Серёжей было не так легко получить, но иногда такое случалось — и каждый момент становился наградой, въедался в память, оставлял отпечаток на искалеченном сердце, которое, как он думал раньше, не умело любить. Никотин уже больше десятилетия был верным спутником Олега в ночных раздумьях. Он тянется за пачкой и зажигалкой неосознанно, просто по привычке, и натренированным движением зажигает сигарету у себя между губ. Вдох. Выдох. И слабый ветер подхватывает струю дыма, унося её к Сергею. Тот никак не реагирует, всё так же стоит, наклонившись вперёд и опираясь предплечьями на чугунные перила. Если дурной привычкой Олега было курение, то дурной привычкой Сергея был курящий рядом Олег. — Олеж, а какие у тебя там сигареты? Проходит ещё не больше минуты, прежде чем вопрос звучит, разрушая драгоценную тишину, и этого Олег чувствует смутную досаду. — Хорошие. — Воняют неплохо. Дай попробую. Момент ускользает, как песок меж пальцев, и Волкову остаётся лишь тяжело вздохнуть. — Чтобы ты портил себе здоровье? Всё равно ведь заберёт, если правда захочет. Всегда так делал. — Ты бы не курил, если бы правда переживал за моё здоровье. Олег ведёт плечами и уводит взгляд, давая понять, что не намерен продолжать разговор. На этот аргумент ему было нечего сказать. Возможно, он бы и правда смог бросить, если бы Серёжа попросил его. Но он ни разу не просил. — Не отворачивайся, — звучит неожиданно мягкая для Разумовского просьба, а его холодная ладонь ложится с краю на тёплую шею Олега, — Или я уже успел надоесть тебе? — Порядком. Неправда. Они оба это знают. — Тогда терпи меня дальше. Губы Серёжи накрывают его собственные быстрее, чем он успевает избавиться от препятствия для поцелуя в виде сигареты. Как же Серёжа был падок на подобное. Сопротивляться его страсти не было ни малейшего желания — пусть делает всё, что захочет. А Серёже особое приглашение и не требовалось. Он целует чувственно, каждый раз как в последний, и Олег даже не может толком ответить — слишком напряжён, что будто бы и не убавляет энтузиазма у Разумовского. Он с лёгкостью забирает зажатую с края сигарету у Олега и медленно отводит своё лицо, рукой поправляет фильтр. Они смотрят друг другу прямо в глаза. В темноте видно хуже, но настроение всё равно легко прочесть. Карие глаза отражают взявшееся как из ниоткуда сомнение, а в голубых Олег замечает что-то, что заставляет напрячься лишь сильнее. Они вновь молчат. Вопрос вертится у Олега на языке, но так и не звучит. Он лишь смотрит на Сергея, следит за тем, как он делает пару затяжек, как каждый раз выпускает дым так, что он выходит прямо в приоткрытый рот Олега, а затем тонкими пальцами аккуратно стряхивает пепел. Горький вкус снова проникает на язык, пересохшие губы хочется облизнуть. — Давай уже. Делай то, что хотел, — не выдерживает Волков, не столько прося, сколько предлагая. — И давно ты стал таким нетерпеливым? — Серёжа смешливо упрекает Олега в том, чем сам грешит гораздо чаще, и с удовольствием в очередной раз выдыхает сигаретный дым. Он вновь помещает фильтр между губ и одной рукой немного приподнимает подбородок любовника вверх, а Олег ловит себя на мысли о том, что сердцу не прикажешь — Серёжа неизменно заставлял его биться чаще, сколько бы раз он ни вытворял подобное. Он любит его совершенно безумно. И ему нравится сдерживать свой стон, когда Серёжа губами припадает к его шее, а в них оказывается догорающая сигарета, которой он водит по чувствительной коже, оставляя красноватый след. Олег так и шепчет ему.