Сладкие губы профессора Ван

Иван робко постучал, надеясь, что новый преподаватель права будет снисходительнее в первый день. Ребята курсом старше отзывались о профессоре Ван, как о строгом человеке, который всячески боролся с нарушением дисциплины. Он вам не профессор Варгас, который мог прогулять собственную пару или мило болтать с внуками (точнее, с тем внуком, что был на художественном) полтора часа кряду. Сглотнув, Иван глянул на покоцанную деревянную дверь с местами осыпавшейся краской. Ладонь, в которой он держал взятого в местной библиотеке Оруэлла, книга которого заинтересовала его с первых строк, вспотела. Брагинский любил читать. Любил и, как говорили сестра с дедушкой, умел. Это не то, чему учат первоклассников — дело совершенно не в навыке, приобретённом благодаря старенькому советскому букварю Оли; погружаться в текст, чувствовать его — вот, что они имели ввиду. За чтением первых строк романов с жёлтыми листами он совсем забыл о времени. Как же о нём помнить, когда вокруг витает потрясающий книжный аромат? Умиротворение, спокойствие — атмосфера, напоминающая ту, что была в дедушкином деревенском домике. Ездили туда втроём, навещая Астафия Морозова, матушкиного родственника — он, Наташа да Оленька. Тогда за чаем старшая рассказывала, как Ваня с Наташей обдирали дедову яблоню и бегали босые по огороду. Они смеялись вместе, наслаждались летним вечером, а потом Астафий Морозов вёл Ивана в библиотеку, рассказывая о любимых книгах и вручая любимые томики. Может, лишь из-за тоски по дому он общался лишь с помощником библиотекаря да соседом по комнате, посвящая себя тексту? Да и не было никого, с кем бы хотелось поговорить — всё равно не о чем. Иван приоткрыл дверь, неловко вваливаясь в аудиторию. Звенящая тишина ударила по ушам, заставляя качнуться, схватившись за округлую ручку. У большой меловой доски стоял человек. Человечек, маленький совсем, длинноволосый, как девушки из группы. Стоило ему обернуться одним плавным движением, как взгляду открылось уставшее лицо, усыпанное морщинками, потрескавшиеся губы и тёмные, словно два омута, глаза. — Я полагаю, — мужчина бегло оглядел Ивана с ног до головы, — Брагинский? — Да, я… — Садитесь. Три минуты — прощу на первый раз. Во второй будете отмечены отсутствующим. — велел профессор Ван, махая рукой. — А теперь давайте всё-таки приступим к занятию… Иван короткой перебежкой добрался до первого стола и плюхнулся на скамью к недовольству низкого латвийца, что сидел позади. Его было жаль, себя — и того жальче. В этот раз, благо, пронесло. — Ксе-ксе-ксе… — издал странный звук Гилберт, оказавшийся невольным соседом. — Ты единственный опоздал. Иван тихо хмыкнул, открывая потрёпанную тетрадь, половина листов из которой была безжалостно вырвана. Профессор Ван оказался энергичным человеком с приятным голосом (хоть китайский акцент и был ярко выражен) и хорошо поставленной речью. Изредка он выдыхался и, нарочито кряхтя, усаживался на низкий преподавательский стул. Он вещал оттуда, размахивая указкой, которая выглядела особенно большой в миниатюрных руках. Иван засматривался на Ван Яо; плавные изгибы бледной кожи, спокойный, взрослый взгляд повидавшего жизнь человека и отеческое беспокойство за студентов вызывали неподдельный интерес. Прежде никогда не сидевший спереди Иван стремительно переехал; профессор имел привычку садиться на край первой парты, объясняя материал, и соблазн остаться был слишком велик. Его тонкие, обтянутые тёмно-серыми брюками ноги были близко, но слишком далеко — даже при желании Брагинский не смог бы до них дотронуться. Дни сменяли друг друга, учёба шла своим чередом. Иван ходил на право, будто окрылённый, игнорируя подтрунивания соседа-американца, который сам уже год бегал за старшекурсником-пианистом. Чья бы корова мычала, хотел бы ответить Иван, но молчал: сказав это, он признает, что безнадёжно пропал. Палец с мозолистой подушечкой медленно приблизился к носу Ивана. Секунда — щелчок! Брагинский вскинул руки, прикрывая лицо под тихий смех профессора Ван. — Не спи с открытыми глазами, Ваня. — покачал головой он. — Ты же хочешь получить диплом, ару? — Простите. — кивнул Брагинский. — Больше не повторится. Ван Яо отошёл к центру небольшой, но светлой аудитории, в которой витал лёгкий запах розмарина; странный отвар, который каждый день пил профессор, состоял из одного лишь кипятка и листьев этого растения. Не то чтобы у него был странный вкус, — хоть он и бесспорно был странным, — но любовь к народной медицине не мог разрушить ни горький вкус, ни врач, молодая бельгийка, которая работала в медпункте. Брагинский не мог ничего поделать — каждый раз, когда профессор Ван начинал говорить, он расслаблялся и терялся, наблюдая. Как он едва заметно теребит запонки на свободной рубашке с рукавами-фонарями, как перебегает с места на место быстрыми, короткими шажками — стремительно и беззвучно. Как поправляет длинные волосы и краснеет, роняя мел. Как прикусывает губу, когда недоволен, и махает рукой, роняя случайное «опи». — Речевые паразиты портят жизнь. — слегка обречённо говорил профессор Ван. — Вы можете иметь замечательный голос и богатый лексикон, но какое-нибудь слово так и протиснётся в вашу речь, оскверняя её, ару. Ивану нравилось. Эта нотка индивидуальности профессора Ван звучала слишком хорошо. Пара кончилась раньше, чем хотелось бы. Пока сокурсники радостно щебетали, выбегая из аудитории, Брагинский медленно поднялся, оглядываясь. Гилберт выскочил сзади, задевая парня плечом. Отбежав чуть-чуть, он помахал Ивану рукой и скрылся в проходе, нагоняя Елизавету с музыкального, прошедшую мимо двери. — Ваня? — позвал профессор, пока белобрысая макушка не скрылась в потоке студентов. — Останься — поможешь мне. — А я? — отозвался откуда-то американский сосед Ивана, на что Ван Яо лишь фыркнул. — Ты мешаешь больше, чем помогаешь, ару. Иди уже, иди — друзья ждут тебя. Американец пожал плечами, выскакивая за дверь. Ван Яо тем временем направился к массивному шкафу, что стоял в углу. Он распахнул дверцы, являя миру сущий бардак, и ткнул рукой наверх. — Видишь коробки? — спросил он, дождавшись, когда Иван подойдёт. — Сними их, пожалуйста, ару. Иван закатал рукава свитера — памятного, сестрой связанного, — и потянулся к коробке, доверху заполненной какими-то книгами. Он перехватил её, отмечая объёмность, и развернулся. — А мне полагается что-нибудь за это? — спросил он, шагая к преподавательскому столу. Профессор позади поперхнулся. — Молодёжь. — буркнул он. — Ничего не делаете бесплатно, опи. Чего ты хочешь, Ваня? Брагинский улыбнулся, почувствовав свободу. — Вы сегодня пешком? — Неуверенный кивок. — А проводить вас можно? — Нельзя. — отрезал Ван Яо, пока Иван разделывался к грузом. — Чего удумал? — Всё-то вы ищете подвох. — слегка опустились плечи русского. — Совсем нельзя? Профессор Ван неопределённо махнул головой. — Я живу у чёрта на куличиках, ару. Никуда ты со мной не пойдёшь. — выдохнул он. — Ну что, я могу расплатиться по-другому? — Как например? — заинтересованно вскинул голову Иван. — Поцелуете меня? — Поцелую. — отозвался Ван Яо. — Один раз, ару. Только один. Губы у профессора Ван мягкие, сладкие, как мёд, но с лёгкой горечью травяных отваров. Он неумело поддаётся вперёд, хватаясь за плечи, чуть приоткрывая рот. Мягко прикусывает, позволяет проникнуть внутрь и переплести языки в мягком, медленном танце, сжимая бледную кожу и мягкую ткань пальцами. Сладкий-сладкий, совершенно сахарный.