Злое Горло

«Я кинул тебя, когда я испугался толпы,

Когда у меня больше не было сил, стоял передо мною ты»

— SUNOISE, «Танец на костях»

      — Ну наконец-то… — сонно выдохнул в трубку Тобирама, повернувшись на другой бок и посмотрев на электронные часы. Время уже перевалило за час ночи. — Где пропадал, Шимура?..       — Тобирама, — сквозь треск помех послышалось из трубки. Собственное имя заставило Тобираму мигом распахнуть веки, отяжелевшие от двойной дозы снотворного, и даже сесть в кровати. Он слышал этот голос прежде лишь пару раз, но без труда узнал звенящую сталь в тембре отца Данзо. — Что… Что у вас происходит?       — А Данзо… — мигом пересохшие стенки горла болезненно слиплись, вынудив Тобираму закашляться. Впрочем, это было кстати, ведь он не был готов признаваться в случившемся вот так. По телефону, спросонья и совсем не тому, кого хотел слышать. В трубке выжидающе молчали. Но кроме натянутой тишины Тобирама улавливал чужое сбивчивое дыхание, поднимающее градус напряжения. — Данзо не рассказал?       — …А Данзо, — теперь паузу взял звонящий. Последний слог имени товарища прозвучал из его уст настолько рвано, словно бы человеку на том конце провода резко перехватило дыхание от запаха нашатыря, и теперь ему стоило усилий закончить начатое. — Больше ничего не расскажет.       — В смысле?..       Три секунды тишины. Четвёртую пронзил отдалённый женский вопль, после которого Шимура-старший снова отрывисто задышал, силясь заговорить настолько ровно, насколько был способен в сложившейся ситуации.       — Мой сын… — на середине фразы матёрая полицейская выдержка в голосе отца Данзо всё-таки надломилась. Ему потребовалась ещё пара мгновений передышки, чтобы продолжить говорить. В эти мгновения слух Тобирамы уловил, как по подоконнику за его головой барабанит невесть когда начавшийся дождь. А дальше снова далёкий женский вой в трубке. То стихающий, то нарастающий, подобно лишённой ритма сирене, от которой стынет в жилах кровь. Но плач отдалялся, словно собеседник с телефоном спешил спрятаться от источника звука куда подальше. Ну, хотя бы в другую комнату. Уйдя в сторону от обезумевшей жены, с которой в коридоре уже возились фельдшеры, Шимура-старший продолжил. — Он в ванной. Со своим балисонгом в руке и глоткой, перерезанной от уха до уха.       — Что?..       Тобирама ответил как-то машинально, полушёпотом. Эти слова влетели в его голову разрывной пулей, а сердце бухнуло в груди и на мгновение куда-то провалилось, вернувшись с засевшим в нём тупым шилом.       — Как?..       — А вот так, — отрезал голос в трубке. — Задержались с женой за городом на свою голову. Я звонил ему, хотел предупредить. А он трубку не брал ещё с начала дня. Ну и добрались вот, полчаса назад. Дверь заперта. Всё на своих местах, свет нигде не горит, его куртки и ботинок нет, тихо. Подумали, что с вами загулял. Жена руки мыть пошла. В ванную сунулась, а там…       Тобирама готов был поклясться, что ощущает, как трясутся губы собеседника в такт его собственным поджилкам.       — Ты бы слышал, Сенджу, как она кричала. Видел бы, как его трясла… А у него голова… — голос Шимуры-старшего горько захрипел. — Голова как у рваной игрушки болтается, понимаешь?.. Сам сидит одетый, обутый, в другой руке телефон… Губы синие, глаза вытаращены… и всё. Всё в крови.       — Чёрт… — смог выдавить Тобирама, прежде чем его скорчило от боли, пришедшей следом за шоком. Горло свело, словно кто-то натянул его связки всесильной рукой и скрутил узлом, лишив дара речи. Он согнулся пополам, держа трубку у губ, а уголки его глаз защипало. — Как…       — Нет у нас времени на драму, Тобирама, — снова подобрался собеседник и продолжил отрывисто чеканить. Должно быть, теперь только так он вообще мог заставить себя разговаривать. — С женой врачи. Я жду коллег. И я уже видел твоё СМС. Кто тебя нашёл, а? Что вы натворили?       — Я… Мы… — попытался начать оправдываться Сенджу, кашляя и давясь. Перед лицом закона он не мог заставить себя произнести то, что следует, и не только физически. Ещё вчера не ведающий жалости Тобирама-гроза-мигрантов-этого-района теперь в душе не знал, какие ему могут быть оправдания. И в этом горло дало ему признаться. Еле слышно расписаться в своём глупом бессилии. — Я не знаю…       — Что? Говори громче!       — Я не знаю! — вырвалось само собой со всхлипом.       — Что за жалкое нытьё? — в трубке придушено зашипели. — Ты идиотом прикидываться вздумал? В твоих интересах сказать мне правду!       Но Тобирама не смог. Силился вымолвить хоть что-то, но получалось лишь нечленораздельно кряхтеть. Поэтому он предпочёл просто прикусить язык и заткнуться, чтобы не позориться ещё больше. Собеседник выждал мучительную паузу прежде, чем вынести ему справедливый вердикт.       — Что ж, Сенджу. Тогда мы будем разговаривать по протоколу в участке. И даже не думай удрать, я твою белобрысую шкуру везде достану.       Тобирама медленно опустился обратно на подушку и продолжил молчать, не в силах даже положить трубку. Слеза скатилась во виску и размазалась по экрану, противно холодя щеку. Безмолвие по ту сторону трубки продлилось недолго.       — Будь проклят тот день, когда Данзо с тобой познакомился. И будь проклят ты сам, Тобирама. Ты ведь догадываешься, что так порезать себе глотку без потусторонней помощи просто невозможно? Но если каким-то невероятным образом ты или твои дружки умудрились не наследить, то тогда вы все пойдёте у меня по статье за доведение до самоубийства, Сенджу! Все!!! Ты меня понял?!       — Да.       Тобирама не был уверен, что его шёпот различили. Его слух зацепился за слово «потусторонней» в злом потоке чужих угроз. Наверняка это было простой оговоркой находящегося в сильном стрессе человека, но логика не унимала внутреннюю дрожь. В трубке опустело, и когда короткие гудки отзвучали, Сенджу снова остался один на один с тишиной. В глубокой ночи его панельная многоэтажка молчала. Ливень за окном, кажется, тоже стих. Тогда он отдёрнул край гардины и посмотрел на грязно-жёлтую Луну. Та проглядывала в летящих клочьях облаков: то вспыхивала, то гасла, как волны сверхъестественного страха, сменяемого страхом за вполне приземлённое. Перебитое паникой дыхание медленно налаживало ритм. На мгновение Сенджу показалось, что всё это — вылепленный жаром и психическим потрясением кошмар. Как и то, что происходило на протяжении пары дней до этого. Да, пожалуй, он хотел бы, чтобы так было.       Но всё было взаправду.       «Тот, кто мог за тебя попросить — мёртв. Тот, кто мог всё замять — настроен против тебя. Он проклял тебя, не зная, что его уже опередили. Он хочет тебя сгноить, но ты уже гниёшь.»       Тобирама прокручивал вереницу из ужасающих фактов в уме, но не пропускал через себя. То ли какая-то внутренняя защита не давал ему их осмыслить, то ли пригоршня препаратов притупляла удары об острые углы настоящего. Воли хватало лишь на то, чтобы сомкнуть глаза. Но мысленная чехарда всё равно неслась дальше, и в ней было всё: от риторического «кто теперь из Учих и Шимур нагрянет к нему быстрее» до вполне насущного «куда бежать», «кому звонить» и «что вообще теперь делать». Вопросы без ответов неслись в неповоротливом уме по кругу, перескакивая друг через друга, пока мыслительную плёнку окончательно не зажевало. Тогда из замутнённого подсознания вырвалось только одно утверждение. Отчаянное, примитивное, но так закономерно проистекающее из факта смерти друга:       «Не хочу умирать».       — Не хочу умирать, не хочу умирать, не хочу умирать, — шёпотом прорвалось наружу, и Тобирама снова вернулся в реальность от боли в горле, причинённой собственными повторениями. Ночь оставалась к нему глуха. Он был уверен — это Учихи прикончили Данзо. Но почему он не попытался озвучить Шимуре-старшему хотя бы их фамилию — было выше его понимания. Голова плыла, а подступающие к горлу слёзы не делали боль легче. Одурманенный организм брал своё, силясь вновь отрубиться. И спустя ещё минут сорок нервной тряски разум всё же поддался телу.       Скулёж тревоги под рёбрами становился всё более обречённым и странным образом убаюкивал Тобираму, как какая-то совершенно извращённая колыбельная.       Проваливаясь в сон, он не мог перестать представлять, как вчера в тишине ванной комнаты разрывался от его звонков телефон, сжатый в коченеющей ладони Данзо. Как эхом в кафельной темноте звенел задорный рингтон. Как мерцало его имя на дисплее, отражённом в уже мёртвых глазах Шимуры, пока на стенах высыхали брызги его крови.

***

      Сырой ноябрьский лес был не самым уютным местом для понедельничной прогулки. Поздней ночью после дождя ударили заморозки, и к середине дня опавшие листья пожухли и заиндевели, потеряв свою октябрьскую желтизну. Серое небо цеплялось за корявые ветви почти облысевших деревьев. Среди частокола их чёрных стволов стояли двое, зябко втягивая головы в плечи. За их плечами были рюкзаки со сменными ботинками, на ногах — резиновые сапоги, а в руках — накрытые тряпками корзина и ведро. Как для тихой охоты, только пустые, не считая складных ножей на дне. Хомура считал, что такая маскировка — верх идиотизма. Хирузен это даже признавал, но настаивал, что прикинуться грибниками в их случае всё же лучше, чем переться в электричке за город и блуждать по лесу налегке, рискуя привлечь внимание случайных свидетелей или ещё кого похуже.       Блуждали они, кстати, не так уж долго — спасла сохраненная Торифу геометка — но продрогнуть уже успели знатно. И даже не столько от промозглости и холода, сколько от увиденного ими на крохотной опушке в месте назначения.       — Е… чий случай… — наконец-то отозвался Хирузен, спустя минуту молчаливого созерцания могилы Учихи. — Я же говорил!..       Лесная подстилка, которой Тобирама наказал укрыть свежевскопанную землю, была разворошена чуть повыше середины могилы. Там же чернела округлая яма, а вокруг валялись разбросанные комья земли. Грунт с остальной части могилы попросту провалился внутрь, а не был раскидан рядом, как этого ожидалось от разрытого лопатой захоронения. И совершенно ясно было одно — тела внутри нет.       — Чёрт, эти пархатые даже землю копают как-то по-своему, не по-людски! — шмыгнул носом Хомура, обойдя могилу вокруг, а затем с досадой пнул в яму крупный комок земли.       — А ты уверен, что это они? — Хирузен достал из кармана покоцанный мобильник. Не свой, разумеется, а добытый Данзо в доблестной схватке их банды с одиноким приезжим, который имел несчастье забрести не в тот двор пару месяцев назад. Шимура великодушно подарил трофей товарищу, потому что своих у него было уже три. Тобирама этого его увлечения ой как не одобрял. Но для сегодняшней вылазки телефон с чужой сим-картой пришёлся более чем кстати.       — Ну а кто ещё? Если б здесь побывали менты, то всё было бы оцеплено, и нас бы тут же повязали, грибников недоделанных, — Хомура хотел было сплюнуть под ноги, но смог сдержаться. Хирузен сделал фото, и в тот же миг вверху раздался треск ветвей и громкое карканье. Парни дёрнулись и задрали головы, отчего Хомура подскользнулся на сырой земле так, что чуть не съехал в ими же вырытую могилу. Избыточно громкий электронный звук затвора шуганул ворону. На взводе были все.       — Звери, может? Или вон… птицы.       — Ага, птеродактили, — съязвил Хомура, покрутив пальцем у виска. — Ты себе это вообще как представляешь? Не водится тут никого, кто бы целое тело утащил.       — А может это Шимура со своим батей подсуетились? — по своему обыкновению пытался сохранять оптимизм Хирузен, и его карие глаза блеснули надеждой. — Только странно тогда, что от него никаких новостей.       — Так, всё, хорош гадать, звони Тобираме! — не выдерживал Хомура, и солидарный с ним Хирузен кивнул, по памяти набирая красивый номер Сенджу, состоящий из симметричных повторов цифр.

***

      Тобираму вновь разбудило звонком. За окном уже оказалось по-дневному светло, но продирать глаза было ничуть не легче, чем среди ночи. Глянув одним глазом на незнакомый номер на экране, Сенджу заглушил вызов и повернулся на другой бок, измученно вздохнув. Действие лекарств уже прошло, а потому тело принялось быстро наливаться тяжестью и ломотой. Память о ночном разговоре возвращалась чуть медленнее, но мигом давала понять, что и нынешний звонок не предвещает ему ничего хорошего. Хорошо было только то, что, судя по всему, Тобирама по-прежнему оставался дома один. Ни силовиков с резиновыми дубинками, снимающих с петель входную дверь, чтобы позорно уложить его носом в пол, ни до зубов вооружённых Учих, явившихся вершить свою иудейскую вендетту. Затихший телефон звякнул уведомлением об СМС, а через секунд пятнадцать ещё и вторым. Тобирама нехотя перевернулся обратно и сощуренно посмотрел на экран.       — «Это Хирузен, перезвони», — гласил текст на превью первого сообщения, пришедшего всё с того же незнакомого номера.       На превью следующего значилось «[Вложение]». Его Тобирама открыл. И тогда неподъёмность век испарилась как-то сама собой. Сенджу предпочёл бы больше никогда в жизни не видеть эту испорченную раскопками лесную опушку, тем более в таком виде. Но он увидел. И, переборов желание отшвырнуть телефон к чёртовой матери, мигом перезвонил.       — Это что за херня? — без приветствия гаркнул он в трубку. Голос не слушался и хрипел, но ночной приступ острой боли в горле пока отступил.       — Эй, Тобер, ты там чего, с похмелья? — невесело осведомился Хирузен. Сбоку от него узнаваемо хмыкнул Хомура.       — Какого чёрта вы попёрлись туда, ничего не сказав?!       — Так ты звонить запретил, а чат с вечера не читаешь! — завёлся Хомура.       Это было правдой. В кутерьме недомогания и кошмаров наяву и во сне Тобирама совсем уже отошёл от положенных ему, как лидеру, дел. Он даже немного смутился, но виду не подал.       — Ты в молчанку играешь, пока все места себе не находят. Предчувствие нехорошее. Вот мы и решили проверить сами, — ответил Хирузен, стараясь сохранять спокойствие. Ну конечно, Хирузен… и почему Сенджу раньше не придавал значения его инициативности, уповая лишь на дерзость и находчивость Данзо? Вот, кто смог бы стать мозгом в их банде, если с нынешним что-то случится. Прижимая опухшую руку в бинтах к груди, Тобирама поймал себя на том, что допустил это предположение вполне серьёзно. — А тут чёрт-те что. Не ваших с Данзо рук дело?       Чёрт-те что — это было верно подмечено. Заслышав имя Данзо, Тобирама ощутил саднящий ком в груди и прикусил губу до крови. Похоже, с парнями ещё не связалась полиция, раз они позволяют себе настолько неосторожные выходки и спрашивают его о погибшем Шимуре. Сказать им обо всём сейчас? Рискует навести панику и сделать всё ещё хуже. Да и вообще, говорить о таком по телефону в нынешней ситуации было абсолютно недопустимо.       — Нет, — бесцветно отозвался Тобирама, сглотнув кровавую слюну и чувствуя от этого странное облегчение першения. Решение в его голову пришло однозначное, несмотря на ночные угрозы Шимуры-старшего.       — Всё-таки Учихи?.. — Хирузен нервно сглотнул, переглянувшись с нахмурившимся Хомурой.       — Кто бы это ни сделал, нам надо свалить отсюда подальше, пока нас там же не закопали. Торифу с вами? Тачка нужна.       — Нет, мы с Хомурой вдвоём, Торифу сегодня помогает отцу забирать поставку с фермы и освободится только после шести. Пока оттуда до нас доберётся — час пройдёт. А в смысле… Куда…       — В переписке решим, — Тобирама перебил Хирузена, не позволив задавать неосторожные вопросы вслух. — Остальное — при встрече. Жду всех к семи. Больше не звони.       Сенджу бросил трубку, оставив товарищей молча переваривать худшее из предположений.

***

      Ехать придумали на окраину области, где у Хомуры ещё от пробабки остался никому не нужный заколоченный домик в селе. Ждать до семи при таком раскладе было отвратительным планом, но даже подумав подольше Тобирама не находил решения лучше. Всё вообще стало немыслимо сложно, а в нынешнем состоянии Сенджу с трудом справлялся даже бытовой рутиной.       Ссутулившись на бортике ванной, он вглядывался в нижний угол зеркала на своё осунувшееся лицо с зубной щёткой во рту. Кожа на щеках посерела, глаза словно ввалились глубже в глазницы и утратили блеск, подозрительно мечась по сторонам. Вытянутые в линию губы совсем потеряли цвет, на подбородке отросла светлая щетина. Зрелище было жалким, его почти затошнило от самого себя.       Желудок сводило больше от тревоги, чем от голода, но съесть хоть что-то было необходимо. Высовываться из квартиры за новой партией продуктов взамен испорченных Сенджу не рискнул, равно как и заказывать доставку на дом. Ножом соскрёб плесень с очерствевшего хлеба и принялся вяло жевать, размачивая куски в кипятке без заварки.       Жар опять нарастал. Градусник показывал 38.9, впрочем, по слабости, ознобу и туману в голове это было ясно и без него. Тёмно-лиловый отёк на предплечье плавно выползал за пределы бинтов и ощутимо нарывал, привлекая невесть как попавшую в квартиру назойливую муху. Сегодня менять бинты Тобирама уже не намеревался. Не видел смысла, примерно как и в таблетках, действие которых становилось всё короче и незаметнее.       От свинцовой облачности в квартире было сумрачно даже днём. Ноябрьская мгла давила на глаза и насыщала собой всё крепнущее чувство отчаяния. Часы до вечера в собственной комнате, превратившейся в камеру пыток, тянулись катастрофически медленно. Сенджу слонялся по квартире, как призрак: то запихивал пожитки для бессрочного путешествия в дорожную сумку — прямо так, поверх заскорузлых от высохшей крови брюк Хаширамы — то припадал ухом к ведущей в подъезд стене, прислушиваясь к доносящимся с лестницы шагам. Но все они проходили мимо.       В пятом часу начало смеркаться, но свет в комнате Тобирама по-прежнему не включал, боясь подать признак присутствия в квартире кому бы то ни было. В шестом Сенджу уже был на всякий случай одет для выхода, и когда сгущающаяся темнота стала невыносимой, он снова зажёг лампу в коридоре и приоткрыл дверь в комнату, оставив лазейку для спасительного света.       Следующий час, обессиленно лёжа на кровати прямо в верхней одежде, он терялся в догадках, как может быть так, что за всё это время к нему на порог не явились ни Шимура-старший с бравым нарядом следопытов, ни выкопавшие своего собрата из могилы Учихи. Ни к чему не пришёл, но буквально кожей чувствовал, что на мушке разом у всех. И это чувство сводило с ума, не давая провалиться в лихорадочную дрёму. Без пяти шесть Торифу отписался в чат, что выдвинулся с фермы в его сторону и по пути подберёт остальных.       В седьмом часу Тобирама перебрался поближе к коридорной полосе света и теперь сидел у порога комнаты возле набитой сумки, прислонившись спиной к шкафу. Подпирая горячий лоб дрожащими руками, он пристально буравил экран телефона в ожидании сообщения от ребят. Вместо этого телефон разразился приветливой мелодией звонка от Хаширамы, и Тобирама дёрнулся так, что почти ударился затылком о стенку шкафа. Заглушив звук, он с тоской перечитывал по слогам бегущую строку с именем брата, участливый голос которого смог бы сейчас хоть немного его успокоить. Тобирама силился нажать на зелёную кнопку, но так этого и не сделал.       Дало бы горло, подчинившее младшего Сенджу своей проклятой прихоти, вообще заговорить? И если да, то хватило бы у него сил правдоподобно солгать своим изнурённым голосом, что у него всё в порядке? Или воли сдаться, сказать, что с ним творится какой-то мистический бред? Объяснить, наконец, свою внезапно познанную латынь, поведать про испорченную еду, про смех на диване, временные петли в тумане, мальчика с куриной трахеей в руках и гниющий кусок скальпа в стоке ванной? Сдерживая слёзы рассказать о том, как какое-то проклятие в лице Учих убило его друга и покалечило его самого? А главное… Признаться в причинах?       Нет.              Тобирама заблокировал экран, вновь куснув травмированную губу.       Нет, конечно же нет. Хаширама был гуманистом и атеистом до мозга костей. В лучшем случае он примчал бы сюда и долго причитал, призывая младшего брата сдаться полиции и обратиться с укусом, галлюцинациями и бредом в больницу. В худшем — вызвал бы ему бригаду, а заявление в полицию понёс бы сам.       Ещё три дня назад скептиком был и сам Тобирама. Ещё каких-то жалких три дня назад…       — Я во всём разберусь сам, — было сказано одними губами, и даже так, слышимое лишь в собственной голове, звучало не как самомотивация, а как жалобный всхлип с вопросительной интонацией. Для пущей убедительности он даже поднялся на ноги, не зная, собственно, куда собрался. Хотя, можно было сходить отлить на дорожку. Хирузен, Хомура и Торифу должны были подъехать с минуты на минуту.       Часы на экране, как и в прошлую пятницу, показывали без пятнадцати семь.       Тобирама приоткрыл дверь в коридор пошире, но не сделал шаг за порог комнаты. Отчего-то градус напряжения резко возрос — Сенджу почувствовал это загривком, и, будь он котом, точно бы сейчас ощетинился. Ему стало жутко. Слишком жутко.       В тот же миг произошла вспышка и раздался оглушительный хлопок. Мелкие осколки звякнули об дверь и осыпались на пол. Свет погас.       Сердце ушло в пятки. Перед глазами замельтешили адреналиновые искры. Тобирама лихорадочно зашарил ладонью по стене комнаты, подёргал клавиши выключателя вверх и вниз, разом забыв о страхе быть обнаруженным с улицы, но это не принесло результата. Дрожь, что весь вечер сотрясала его руки, охватила всё тело. Сенджу пытался думать, что это был просто перепад напряжения. Что от него старая лампа накаливания взорвалась, а от этого выбило пробки. Ему просто нужен фонарь помощнее, чем в его телефоне. Такой как раз в прихожей, в ящике трюмо. До неё пара шагов.       Скрепя сердце, Тобирама ступил вперёд, чувствуя, как под домашними тапками захрустели тонкие осколки. Это ничего. Меньшая из проблем. Время есть, надо просто вернуть автомат в рабочее положение и вкрутить новую лампочку. К счастью, для этого Тобирама был достаточно рукастым (и пока ещё не одноруким). Главное, чтобы это не оказалось попыткой полиции выманить его из квартиры. Вряд ли же они наняли для этого электрика, устроившего ему в коридоре пиротехническое шоу с риском вывести из строя проводку во всём крыле?..       Мысли прочь. В темноте он больше не выдержит и минуты. Бедро упёрлось в тумбочку, наконец-то. Тобирама в спешке дёрнул ящик так, что чуть не опрокинул всё трюмо на себя. Моментально нашарил внутри фонарь, включил. Хвала небесам, он работал.       С замирающим дыханием Сенджу обвёл тусклым светом коридор, подходя к входной двери. Бесконечно першащее горло вдруг сдавило так, что терпеть это и не скулить стало невозможно. Будто кто-то впился зубами в его глотку, но изнутри. Дыхание перехватило от долгого спазма, и Тобирама влажно закашлялся. От этого корень языка окропило солёными брызгами, и во рту расцвёл железный вкус, такой же, как из прокушенной днём губы.       «Кровь…»       Оцепеневший Сенджу постоял ещё пару секунд, болтая во рту слюну, но так и не решился сплюнуть её на ладонь, чтобы проверить страшную догадку. Вместо этого он поднёс руку к дверному замку. И тут же отдёрнул, как от недавно вскипевшего чайника. Тот с какой-то стати ощущался горячим, а защёлка словно начала плавиться в нише, лишая механизм подвижности. Обожжённые пальцы не хотели подчиняться воле разума и прикасаться к металлу вновь. Сенджу встряхнул головой, пытаясь сбросить путы ступора, лишающего движений. Постарался ещё раз призвать подводящий рассудок к рациональности. Но противостоять темноте не получалось. Она всё глубже погружала его во власть ощущений, где, в противовес пылающему замку, окружающее пространство похолодело и сгустилось, будто болотная трясина. И Тобирама в ней, как застывший комок из страха и боли, переминался у двери на хрустком стекле со своим жалким фонарём.       Будь проклят тот день. И шутки Хаширамы. И взаимная симпатия в Тиндере. И тупая затея Данзо, и его же нож, вскрывший горло Изуне и ему самому.       Свет фонаря задрожал. Точнее, с новой силой задрожала держащая фонарь рука, а от этого внезапного озарения на лбу проступил липкий пот.       «Нет, будь проклят ты, Тобирама.»              «Не Хаширама, не Данзо, не Изуна… Это ты принял правила игры, в которой, вообще-то, водил. И ты проиграл. Во всём виноват ты сам. Вот и крутись дальше в проклятом мире, который сам же и создал.»       — Просто проверни уже этот грёбаный замок и открой дверь, ссыкло. Это что, так сложно?! — шёпот, адресованный самому себе, звучал истерически.       Преодолевая обжигающую боль, Тобирама наконец довернул замок, услышав, как щёлкнула задвижка. Он наконец отдёрнул кисть и принялся остервенело дуть на пальцы, осветив их фонарём. Сенджу ожидал увидеть, как вздулись на них мерзкие жёлтые волдыри. Но — ничего. Тобирама с трудом протолкнул железистую слюну сквозь глотку, словно бы та сузилась вдвое, и положил ладонь на ручку, в нерешительности замерев. Он определённо сходил с ума. И он не хотел наружу.       Пытаясь потянуть время ещё чуть-чуть, Тобирама невольно припал к глазку в надежде увидеть светлый пустой коридор. Ведь наверняка это только в его квартире выбило пробки. Но в зрачок впилась сосущая тьма, от которой по спине прокатилась волна озноба. Свет, походу, вырубили во всём доме. Или, может, только в их тамбуре? От всего-то одной его лампочки? Не проверит щиток — не узнает.       Дверь поддалась легко, несмотря на ощущение окружающей тяжести. В ноздри мигом проникла тухлая вонь. Ну, это не впервой: с тех пор, как Хаширама стал помогать скверной старухе из соседней квартиры таскать сумки, она принялась то и дело оставлять мусорные пакеты в общем коридоре. Нагло рассчитывала, что кто-нибудь из братьев донесёт их до мусоропровода. Тобирама даже немного отвлёкся от первобытного ужаса на мысленные пожелания скорейшей смерти этой злобной карге. Муха в его квартире как будто бы тоже объяснилась сама собой. Теперь главное обо всё это не споткнуться, чтоб не рассыпать по полу вонючие объедки. Что, мать её, она туда сложила в этот раз? Гнилое мясо?       Тобирама быстро выскользнул в коридор, не заперев за собой дверь. Но не успел дойти до щитков, как впопыхах задел кого-то укушенным предплечьем, как раз возле соседкиной двери. Небось бабка тоже вышла посмотреть, что случилось. Вспомнишь солнце, вот и хренов лучик, только не светит.       ― У меня тут лампочка лопнула, ― голос из больного горла затрещал, будто Тобирама и сам стал сварливым стариком, которому вдобавок перебило связки. ― Пробки вышибло. Сейчас починю, ― и он брезгливо добавил в ответ на молчание. ― Извините.       Вот и чего она выползла из своего клоповника в потёмках? Хотя чему тут удивляться, небось в такой нищете у неё и свечей нет, какой там фонарь. Чёрт её знает, в общем.       Сам того не желая, Тобирама осветил то, на что напоролся, ожидая увидеть вечно недовольное старческое лицо, как позавчера.       И тогда их взгляды снова встретились.       Подёрнутые белёсой плёнкой зрачки. Потемневшие склеры выпученных глаз. То, что от них осталось, определённо не могло видеть. Но оно совершенно точно смотрело в распахнутые глаза Тобирамы, которые тот не в силах был отвести. Всклоченные чёрные волосы, выбившиеся из хвоста, местами обнажали череп. Серая кожа блестела и изошла пятнами где жёлто-зелёного, где фиолетового цвета. Оплывшие губы обнажали зубы с забившейся между ними землёй до самых иссиня-чёрных дёсен.       Изуна улыбался ему, подёргиваясь, подобно марионетке, и из его вскрытой глотки с торчащими наружу шматами бурой плоти исходило бульканье. «Он смеётся», — успело пронестись в окончательно покидающем Тобираму рассудке. На бездыханной груди Учихи, видимой из-под окровавленного ворота рубашки, кошмарным узором проступили бурые вены. А поверх них, будто в своей самой естественной среде обитания, поблёскивала чёрная пентаграмма на вновь целой цепи.       ― Нет, ― злобно выплюнуло разрыдавшемуся Тобираме то, что когда-то было Изуной.       Раздражающе манерным, но таким обаятельным Изуной Учихой, тем самым, которого три дня назад Тобирама Сенджу сначала поил до безобразия сладким гляссе, а потом закопал в лесу за кольцевой автодорогой.       — Не извиню.