Муза

Она клялась в любви своей Музе. Муза смеялась ей в лицо. Муза ненавидела ее. Муза отбирала все, что было в ее жизни. Она клялась Музе в верности и ползала за ней на коленях. Она посвящала Музе концерты, которые никто никогда не слышал, она пела Музе арии, которые никто никогда не слышал, она кричала ей симфонии, которые никто никогда не слышал. Она рассказывала историю своих чувств, о которых никто никогда не знал. Муза смеялась ей в лицо. Муза кидала на нее презрительные взгляды и едкие слова. Муза кислотой разъедала изнутри. Муза запускала ей в мозг муравьев сомнений. Муза разбивала каждую написанную, сыгранную, спетую ноту. Она клялась Музе в любви. Муза презирала ее. Она путалась в простынях, когда горячка сковывала тело и мысли, когда жар температуры рождал странные образы Музы, сидящей рядом — Муза никогда не была с ней рядом. В горячечных бреднях Муза держала нотные листы своими ледяными пальцами и ругала каждый аккорд и интервал. Муза обзывала терции «обычными» и «предсказуемыми», а каждая малая секунда заставляла лицо Музы кривиться в презрительных минах. Даже в бреду Муза не приносила успокоения. Муза любила доминанты и контрасты, но ее доминанты Муза словно не замечала. Когда горячка отступала, она снова садилась за инструмент. Спину ломило от перепадов температуры, а пальцы тряслись. Голова кружилась. Аккорды не получались, и музыка не звучала. Она закрывала глаза и представляла, что Муза рядом, держит на ее плечах холодные руки и нашептывает, какая она бездарность, даже три ноты одновременно нажать не может и в гармонику не попадает, что может быть проще? Она стирала пальцы до мозолей, до крови, расчерчивая клавиши цвета слоновой кости в красный. Она стирала разводы широким рукавом, смывала с рук следы крови и чернил. Муза любила, чтобы ноты писались старыми перьями, никаких простых карандашей. Только так Муза соглашалась брать записи в руки и иногда нашептывать мелодии, словно ей действительно это могло быть интересно. Она играла свои концерты часами, оттачивая точность и мастерство каждого чертова жеста, вымеривая по миллиметрам движения и силу нажима, вслушиваясь в каждую сыгранную ноту, до миллисекунды выравнивая звучание. Она пыталась сыграть идеальную ноту. Она играла, пока жар не возвращался, а чернильные ноты не расплывались перед глазами, растекались от слез, падающих на тонкую бумагу. Она играла еще немного, еще час-два-три, потому что знала клавиши наизусть, зрение ей не нужно. Только бы руки не переставали слушаться, а к ломоте в запястьях за эти годы она привыкла. Она металась по кровати, когда горячечный сон утягивал в темноту, и в этом сне у нее почти не болели руки, а музыка играла без конца. Такая музыка, которую любила Муза, которой она могла подпевать, еле шевеля губами. После таких снов она не хотела просыпаться, возвращаться в реальность с расстроенным инструментом, почти закончившимися чернилами и спертым воздухом. Сон казался прекрасной явью, пока она не пила лекарства, а жар продолжал горячить мысли. По утрам Муза сдергивала промокшее от пота одеяло и материла ее за то, что она не пила таблетки. Опять. Муза говорила, что она глупая бесполезная девчонка, не способная позаботиться о себе, и о какой тогда музыке можно говорить? Муза ругалась, что ей надо приходить в эту маленькую затхлую квартиру, касаться потных простыней. Муза говорила, что она не хочет быть музой, какого хрена она должна этим заниматься? Муза кричала, что, если она хочет сдохнуть — пусть дохнет; ей, Музе, только дышать легче. Она тянулась к Музе рукой, пытаясь ухватить ускользающую ткань светлого платья, но та в пальцы не давалась, словно состояла из музыки и воздуха, серебрилась тонкими струнами в свете утреннего солнца. У ее Музы были волосы цвета слоновой кости — точь-в-точь клавиши, и такие же черные глаза. Она любила свободные платья и яркие ленты в волосах. Муза казалась призраком прошлого века, бредовым видением, предсмертной галлюцинацией. Она просыпалась к обеду, когда солнце начинало жечь глаза. Музы рядом не было. Музы никогда рядом не было, она существовала в ее мечтах и мыслях. Только холодное полотенце, соскользнувшее со лба и валяющееся на подушке рядом, было доказательством существования Музы. Как и идеально выровненные стопки нот. И язвительные комментарии в записях. Муза любила исправлять хвостики у восьмых и шестнадцатых. Ей было достаточно одного ощущения Музы, мыслей о ней, образа в памяти, чтобы писать, играть, петь, кричать, тянуть каждую новую ноту. Она поднималась с кровати только ради того, чтобы упасть на стул перед инструментом, поставить руки на клавиши и снова играть, раздирать старые мозоли и мешать кровь с чернилами, оставлять размазанные пятна на краях нотных листов, на которые Муза опять будет ругаться. Муза возвращалась на следующий день и ругала каждую новую мелодию, написанную в бреду. Жар отступал, и колкие фразы попадали в цель, разбивали мысли и ломали стройные ответы-мелодии. Муза гадюкой впивалась в душу и отравляла каждую новую идею. Звуки получались рваными, нестройными, ощущались как сломанное механическое пианино. Муза называла ее бездарностью и смеялась в лицо. А она клялась ей в любви каждым своим произведением.