«Ты мой враг»

Называть ее врагом было приятно. Катать на языке это короткое — в р а г — играть губами с буквами, тщательно артикулируя на каждом звуке. Следить за ее жадным взглядом, скользящим по его губам, и повторять: «враг, враг, ты мой враг». Этими же губами он шептал ей, какая вкусная у нее кожа и какие мягкие губы, когда она позволяла к себе прикасаться. Чтобы поверить, что она случайно вела рукой в сторону, неудачно отводя нож так, чтобы он легко мог ребром ладони его из рук выбить, мужчине надо было быть полным идиотом. Идиотом он не был. И сам учил ее нож держать, когда-то давно, в другой жизни. Когда-то давно, когда она преданно прижималась к его боку и заглядывала в его серые глаза, словно пыталась рассмотреть в них ответы на все свои вопросы, а находила только презрение. Когда-то давно, когда она была маленькой девочкой и делала вид, что верит ему. Когда-то давно, когда она не кривилась при каждой встрече. Когда-то давно, когда она не кричала, что он убил всю ее семью: растерзал тела ее родителей, словно дикий зверь, распотрошил живот ее маленькой сестренки, сделал из любимой тетушки куклу на веревочках, выворачивая каждый сустав, пока та еще была жива. Он говорил: враг. И гордился, когда дуло ее пистолета врезалось под ребра, словно она защекотать пыталась, хотя прекрасно знала, что он на такие мелочи не реагирует. Он улыбался. Потому что тоже позволял к себе прикасаться. Иногда. Когда скучал по ее преувеличенно-тяжелому дыханию над самым ухом. Она ненавидела его, как же сильно она хотела его смерти. Наблюдать, как светлая кожа краснеет и синеет от ее тяжелых ударов, как ребра ломаются под усиленными носками дорогих сапог, как кровь и мозги растекаются по изгаженному асфальту. Но она ни разу за эти десять лет так и не спустила курок. Иногда он сам хотел ее прирезать, после очередной особо гадкой пакости. Как-то раз она сорвала несколько крупных поставок, ущерб от потери которых ощутимо мешал последующие полгода. Однажды шпана расцветила его машину баллончиками, и он был уверен, что это тоже ее вина. А однажды его девушка попала в аварию, сломала рабочую руку, и ему пришлось вбухать десятки тысяч на ее восстановление. Он был уверен, что и это ее вина. Все проблемы в его жизни — ее вина. Но сломать ее шею, такую хрупкую, нежную, тонкую, мягкую не получалось. Ни разу, когда она доверчиво откидывала голову, подставляя чувствительную кожу под краткие поцелуи. Так тяжело было выжигать старые чувства каленым железом. Но с каждым годом— пулей по касательной, ножевой царапиной — они становились врагами. Настоящими. Заклятыми. Такими, которые не отводят оружие в последнюю секунду. Пистолеты давно отброшены в сторону. Огнестрельное для них слишком скучно. Огнестрельное не позволяет приближаться, касаться, чувствовать кожей, как утекает чужая жизнь. Кровь из-под лезвия яркими пятнами расцвечивает бледную кожу и белую блузу. Ей белый не идет совершенно, но черную кожу она не носила давно. Какая-то секретарша. А может, действительно стала одной из этих «принеси-чай-подай-киску». Как еще объяснить страх и боль в ее глазах, когда острое лезвие все глубже погружается в кожу. — Возвращайся к своей художнице, — она хрипит, отшатывается от него, ладонью рану зажимает, — или к своему цепному псу, но отстань от меня. — Когда-то ты была моим главным цепным псом, — он приближается, рукой к ее ране тянется, сжимает шею. Нож отброшен за ненадобностью, но она знает: ей все равно не хватит скорости схватить его. Кровь не останавливается. Но она не обращает на это внимания. Не обращает внимания, как впитывается соленый пот с его рук. Бросает на него злобные испепеляющие взгляды, но больше не дергается. На самом деле, она устала дергаться. Возможно, ей стоило умереть десять лет назад вместе со своей семьей. — Какого хрена ты прилип ко мне, словно пьявка? — не хнычет, хотя очень хочет. Как раньше, как в детстве, когда мир казался большим страшным монстром, а он был еще большим монстром, способным сожрать всех — даже ее — но тогда она его не боялась. Вообще-то, она никогда его не боялась, даже когда не могла отвести взгляд от кишечника сестры, обвитого вокруг ее шеи. Но сейчас, так близко к его телу, что под запахом привычного дорогого парфюма ощущается запах его тела и пота, ей становится страшно. Мысли плывут, в голове туман, в ногах слабость. Никакой силы воли, словно и не было десятилетнего противостояния. — Ты — мой актив. — Я вернула тебе все с процентами. Она кладет руку поверх его запястья, сжимает сильнее, плотнее. Словно просит его не медлить. Давай, не можешь управиться с лезвием, тогда сделай все своими руками. Сейчас. Не упускай свой шанс, пока не истекла кровью. Он хмыкает. И смеется. Смеется. Смеется. Заходится в диком хохоте. Он не верит, что она сдалась, и еще больше не верит, что она отказалась от своей мести. Он знает, что все его слабые места для нее словно открытая книга, все кнопки подписаны ее аккуратным почерком, она до сих пор помнит, как на них необходимо нажимать. Он слышит выстрел слишком поздно. Дергается, но пуля привычно обжигает левое плечо. Не грудь. У нее руки трясутся, но она все равно нажимает на спусковой крючок. И еще раз, и еще. Пока не заканчивается обойма. Пистолет летит в Ист-Ривер.