каждое утро

ты не знаешь, что я в нем нашел. В очередной раз он слышал вопрос от Позова: почему именно он? и вообще почему парни? И каждый раз он повторял. Что это — нечто. Что он настолько же прекрасен, насколько прекрасны скульптуры Микеланджело. Настолько же красив, насколько красив закат на берегу моря или рассвет в горах. Настолько же сквозит теплом и огнем, насколько горяч вулкан. Настолько же умен, насколько умны были Аристотель и Сократ. Настолько же уникальный, насколько уникальна каждая снежинка, падающая зимой с неба. Настолько же невообразимо неописуемый, что все выше перечисленное лишь немного приоткрывает завесу его качеств. Дима всегда бил себя по лбу на эти слова и говорил, что он многое романтизирует. Антон всегда жал плечами, и выгибал бровь со вздохом: «А что поделать.» пацан, ты видел зад? — Хватит. У Кати он, вообще-то тоже есть. И мне хватает его. И его описания. — Прикрыв глаза, Поз жалобно стонет и лицо руками закрывает, качая головой. Шастун вздыхает, подперев щеку рукой, и мечтательно улыбается. — Он такой краси-и-вый… — Замолчи-и-и… Фыркнув, он поднимается с места, расправив футболку. — Знаешь что, друг. Я тебе тут душу изливаю, а ты. Тоже мне. — Изливай свою душу на этот самый зад, а не на меня! ∆ ∆ ∆ — Так и сказал? — Угу. Ближе пододвинувшись, Попов водит по его груди пальцем, и тянется, чтобы в висок поцеловать, носом тыкаясь за ухо. — А ты ему что ответил? — Что если ему не интересно слушать про твой зад, это его проблемы. Усмехнувшись, Антон наблюдает за тем, как второй поднимается с кровати, полотенце вешая на дверцу шкафа, чтобы высохло быстрее, и за тем, как одевается лениво, рубашку застегивая. — Ты на съёмки? — Да вообще. Так устал уже, если честно. — Ну, сам выбрал. Трудись, че могу сказать. Арсений в пол оборота встаёт, подмигнув Шастуну, и возвращается к разглядыванию себя в зеркало. Антон смотрит на него и думает. Фигура Аполлона, глаза цвета бирюзы в цацках самых лучших ювелиров, родинки на слегка загорелой коже и черные, как самый крепкий кофе, волосы. Сколько бы лет ни прошло, каких бы красавцев он не встречал и не понимал, этот всегда оставался первым, любимым и сексуальным. А просыпаться по утрам? Каждый день начинался с этого прекрасного вида: нечто самое великолепное в этом мире сопит под боком тихонько, смешно шмыгает носом и подергивает плечами от холода, разворачиваясь от бьющего в глаза солнца. Антон его по теплой спине гладил, в улыбке глупой и влюбленной, будто укуренной, расплываясь, и согнать ее не смог бы даже самый ужасный шторм, ураган, или смерч. Его личное солнце уже поселилось в этой квартире и не планирует съезжать: ни из этого места, ни из сердца всегда холодного на ощупь и на взгляд Шастуна, как сахар растворяющегося в этом чае. Когда он просыпался, губы его, подернутые сонной улыбкой и полуприкрытые глаза, дарили столько эмоций, сколько не дарили все тридцать блядских лет жизни на этой блядской планете. Каждое движение мягких рук, усыпанных точками блеклыми, заметными только если разглядывать Попова достаточно близко, сквозило сном, теплом, каким-то уютом, от которого в голове начинала играть сопливая музыка и зачитывал про любовь какой-нибудь кальянный рэпер. Каждая секунда, которую тратил Антон на провождение его взглядом, терялась на фоне бесконечности, которая была перед ними, будто становясь единым целым со всеми теми эмоциями, что бились в груди и отзывались где-то в сердце пустыми секундами. Полотенце соскользнуло с дверцы шкафа с грациозностью, присущей только этому полотенцу в руках Арсения: пальцы мягкие, совсем не такие, какие обычно у «работящих» людей, сцепили его кончиками указательного и большого, на плечо вогружая. Он подмигнул едва заметно, бедрами качнув в сторону стеклянной вставки на двери ванной, и шагнул внутрь. Шастун так и замер, провожая взглядом его задницу. ты видел этот взгляд, запутанный в мокрых волосах? А скоро пришлось встречать не только её. Шум стих, вода замолчала и, даже кран капать тише начал, когда послышались шаги робкие, неловкие и будто боязливые, по мокрому кафелю шлепающие в луже оставшейся влаги. Накинутый халат на плечи, лениво затянутый пояс на талии и полотенце в руках, как оказалось, стали последней каплей самообладания. Антон чувствовал, что снова тает. Что сердце не останавливается, и не бьется быстрее — его просто нет. Оно не то что в пятки вышло, оно просто открыло дверцу на груди, собрало все свои пожитки и отсалютовало, понимая, что еще один секс-марафон за ночь оно не вынесет. Руки разжали телефон, роняя на смятый в диком порыве чувств плед кусок бездушного металла, который хранил теперь еще одну фотографию Попова. Такого… Такого красивого, в том, в чем мать родила, нежного и ранимого, уязвимого и теплого. Тонкая махровая полоска из узелка постепенно расползалась, по мере того, как близко подходил Арсений, и становилась все менее серьезным препятствием. Встряхнув головой, он улыбнулся показушно-самоуверенно, руки сунув в карманы. Шастун сглотнул, глаза прикрывая, и сделал рваный вздох, параллельно с этим в комок смяв остатки простыни на краешке кровати, сбитую туда, как ненужный мусор. — Что-то не так? — Ты прекрасно знаешь, что все слишком так. Холодные ступни с венками на щиколотках отступили, разворачивая своего обладателя к излюбленному зеркалу. Оно здесь стояло только для Арсения, потому что Антону достаточно было услышать «Все красиво, мой дорогой!» и растянуть губы с уже сложившимися морщинками на щеках, ямочками, в блаженной улыбке, зная, что выглядит он безупречно. Если его любимый человек так считает — значит, так и есть. И будет. Перстень мелькнул в отражении, а халат с тихим хлопком плюхнулся на пол, оставляя после себя только невесомые отпечатки на худых плечах. капли по тебе стекают вниз. Шастун сорвался с места, впечатываясь в чужую спину, горячую, еще влажную, и руками ближе притягивал его, глаз уже не открывая. Нос ткнулся во влажные волосы, вороша их и вздохнул тихонько, довольно так, что описать трудно, взъерошил и без того спутанные вихры, а потом пополз ниже, по виску, за ухо. Руки поползли ниже, пальцами оглаживая едва загорелые бедра, и в ягодицы впились следом, оставляя следы немного жгучие от ногтей. Голос мягкий на ухо зашептал что-то неприличное до ужаса, сгреб к себе максимально лопатами, тазом качнув в стороны. Арсений назад подался, закинув голову к потолку, и выгнулся в спине, лопатками острыми перетягивая на нее все внимание Шастуновское, которое уже медленно, но верно, на задницу сползало. капли вниз по бедрам. Палец поднялся выше, собирая капли с чужой кожи, покрывающейся мурашками по всей пояснице, ногам, рукам, и даже по шее. Антон глубоко вздохнул, кусая больно за плечо подрагивающие, и вперед шагнул, Попова пододвинув невольно вместе с собой. Назад уже дороги, как бы, и не было, потому что настроен он крайне серьезно. А вернее, он-то не настроен, настроено кое-что другое. На близость прямо сейчас, и прямо здесь, когда от эмоций в груди щемит и хочется стать одним целым. Спустя час они уже будут оба вымотанные, уставшие и готовые умереть. А на часах будет двенадцать утра, и Антону на съёмки через час, а он будто не спал совсем. У Арсения будет саднить задницу от хлестких ударов, и он стонать тихонько будет, прогибаясь еще больше и пряча раскрасневшиеся щеки в подушке, руками упираясь в смятую простынь, местами настолько смятую, что не верилось: была ли она простынью когда-нибудь? Унизанные украшениями ладони сжимать будут ярко-малиновые ягодицы, вдалбливаясь в разгоряченное нутро, заставляющее внутри все сворачиваться, как в первый раз. Пальцы, уже побелевшие, будут загибать на себя края подушки, оттягивать, кусать, стонать надрывисто и утирать влажные глаза, потому что сил не было бы никаких. Колени загорелые ровно на тех местах, где были дырки, будут краснеть стремительно, когда Попов сползёт на пол, а Шастун обопрется поясницей о комод. Ну, а пока? А пока Антон просто улыбается, клюёт в щеку коротко, и хорошего дня желает, последний раз любимый зад сжимая во влажных ладошках.