Черепашка

      Это была непривычно холодная осень с северными порывами ветра, всё время нагло пытающегося стянуть с людей то шапку, то шарф, чтобы, видимо, согреться самому. Только что закончились съёмки первой части нового сезона «Импровизации», точнее говоря одной его четверти, потому что из-за плохой погоды Диме Позову нужно было вернуться к семье, чтобы заботиться о приболевших жене и дочери. Сережа Матвиенко ходил и кашлял, как старый дед, а Антон всё время громко шмыгал носом и чихал, издавая звуки похожие на закипание чайника, из-за чего съёмочная группа начинала смеяться, и материал часто приходилось переснимать по много-много раз; и, наконец, Стас Шеминов, главный на их передаче, всё же разрешил ребятам уйти в небольшой отпуск. Абсолютно здоровым из всей команды оставался только Арсений Попов, видимо, пьющий пятнадцать различных витаминов, закаляющийся и занимающийся спортом и йогой по шесть часов на дню. Естественно, его не устроило такое скучное времяпровождение, как обычное лежание дома в попытках привести себя в нормальное состояние, поэтому тут же было предложено отправиться к нему в Питер, где мужчина теперь живет, чтобы всё посмотреть. Мол, чудесная атмосфера города мигом излечит от всех недугов. Именно в этот момент у Сережи с Димой срочно нашлись дела, и они быстро сбежали, а Антон, просто разговаривающий по телефону с мамой в это время — мать строго наставляла ему проветривать комнату, пить чай с лимоном и тремя ложками варенья, потому что ужасно худой (а от этого все болезни), и лежать — был захвачен в плен и отправлен на вокзал покупать билеты. Как раз полностью противоположно словам матери, кстати. Попов прощается со всеми друзьями и знакомыми, а также снимает странные «истории», лёжа вниз головой на своём кресле на уже пустующей площадке.       Время было близко к ночи. Шастун взял два билета на ближайшее время в купе посередине вагона, чтобы не воняло и не шумело с туалета; благо поезда туда-сюда ходят раз в сорок минут, так что ждать не пришлось, но поесть они не успели. Разве что за семь минут до отправления прибежал с широкой улыбкой Арсений с пакетом из «Пятёрочки», где были снеки с черникой и сыром, которые так любил Антон, и «Доширак», который они как раз-таки заварили себе на ужин. Сели за столиком в купе и тихо переговаривались, пока их спящие и, слава Богу, не храпящие соседи лежали без задних ног. Примерно также поступил и парень, у которого, похоже, поднялась температура. Пока Антон засыпал, Арсений что-то тихо-тихо рассказывал, размеренно и спокойно, что действовало не хуже обыкновенной колыбели, которую поют всем маленьким детям. Кажется, Попов говорил что-то о лесах, походах, описывал вид за окном и добавлял к этому и свои истории из жизни, и просто придуманные, иногда отходя налить кипятка, чтобы заварить чай себе и изредка просыпающемуся от сильной тряски на особо косых рельсах Антону. Стоит ли говорить, что после такой заботы и более десяти кружек настоящего зелёного чая со свежим лимоном, который так любил Арсений, Шастун чувствовал себя почти новым. Хотя, скорее, бывшим в употреблении. Петербург встретил их, на удивление, чудесной погодой: ни ветра, ни дождя, ни холода, только голубое небо с ярким солнцем и его теплыми обеденными лучами, чего Москве точно не хватало. Парни доехали от аэропорта до центра на каком-то местном дешёвом такси и зашли в кафе, которое всю дорогу так расхваливал Арсений, причём видимо достаточно хорошо, раз вместе с ними туда зашел и их водитель. Попов даже не дал посмотреть Антону меню, мгновенно подзывая официанта и заказывая две тарелки сырного супа, запечённую с картошкой и сливочным соусом курицу для Шастуна и карбонару для себя.       — Ты чего? — Антон услышал свой гнусавый голос и, отвернувшись от мужчины, рассматривающего винную карту, высморкался. — Я даже цены не смотрел.       — Ты же гость, я угощаю, — сказал Арсений, но быстро исправился, заметив, как нахохлился Шастун, чрезвычайно не любивший, когда за него где-то платят, — поэтому это и моя любимая кафешка, тут вкусно и не дорого.       — Эй! — Антон хотел взять меню, которое у него тут же выдернули. — Я хочу посмотреть!       — Я тоже, второе-то забрали. Я предлагаю заказать глинтвейн. По погоде не подходит, но тебе даже очень.       — Откуда ты знаешь, что я люблю сыр? — вдруг задал вопрос Антон, резко вспомнив отрывок их путешествия на поезде, что сейчас уже плыло туманом. — А я точно не был пьян?       — У тебя опять жар? — Попов приложил руку ко лбу парня.       — Отстань, — засмеялся он, и Арсений подхватил его смех.       — Ты всё время ешь хлеб с сыром, сырные лепёшки и палочки, булочки с сыром; интересно, откуда мы всё это знаем? С чего вопрос про алкоголь — боишься, что лунатил и напился? — усмехнулся мужчина.        — Я плохо помню, что вообще было. Так обычно бывает, когда я выпил, — немного смутившись, признался Шастун.       Были у Антона запретные темы, которые он не любил обсуждать: его детство, слабости и вкусы. Он сам не знал почему, хотя предполагал. Всё-таки родители о нём заботились чисто так, для галочки, и ничего почти не знали: любимый цвет, время года, животное; да даже какие у него глаза не знали, не помнили ничего из сказанного им, никакими достижениями не интересовались. В школе были друзья, с этим всё хорошо, но ни одного настоящего, только знакомые, с которыми он был одинаково добр и ничуть не честен. На день рождения получал подарки невпопад: за три месяца у него начинали выспрашивать, что дарить, потому что никто о нём ничего не знал. Может была какая-то травма в детстве, когда его унизили из-за вкусов; он не знал, потому что первое воспоминание осталось со второго класса, когда они с бабушкой шли в поликлинику и натолкнулись на кошку, раздавленную машиной. Но сейчас всё было по-другому — так непривычно. Их команда, всё четверо, проводят вместе так много времени не только на площадке, но и в обычной жизни, и знают друг о друге практически всё. Антону уже двадцать восемь лет, и он только три года назад узнал, что так вообще бывает. Шастун вернулся в реальность из воспоминаний, когда перед ним опустили огромную тарелку с супом и полную чашку сухариков. Что ж, была одна вещь, которую знали всё люди, окружающие Антона — это то, как он любит есть. Они молча перекусили, слушая музыку девяностых годов. Сегодня была среда, а в этом кафе у каждого дня свой год — фишка заведения. Изредка они перекидывались какими-то бессмысленными фразами, и по концу трапезы вышли из помещения, отправляясь к дому Арсения, чтобы закинуть вещи и пойти гулять. Каждые десять минут посреди пустой улицы обязательно находился человек, смотрящий их шоу и желающий сфотографироваться. Парни обожают своих фанатов, когда они не визжат над каждым действием, и готовы сделать всё, чтобы каждый получил их внимание и любовь, но у Шастуна не было на это настроения, потому что заложенный нос и побаливающее горло веселью явно не способствовали, да и к тому же ему не хотелось заражать других людей.       — Чего такой кислый? — отвлёкся Арсений от съёмки в «истории» проплывающие по реке лодочки.       — Славные были времена, когда я мог дышать, — театрально вздохнул Антон и поскользнулся на ближайшей луже, чудом не упав прямо туда, — успел ухватиться за перила, — блять! И когда ноги из нужного места росли…       Они завернули за угол ближайшего здания и попали во двор дома Попова, построенного в форме буквы «П». Там была скромная, но со всем понемногу, детская площадка, лавочки вдоль неё и ровный ряд машин, огибающий весь дом. Что ж, Антон подметил, что в его родном Воронеже люди плюют на разметку с высокой горки и встают так, словно хотят свои автомобили в узел завязать, не то что в культурном Петербурге. Они прошли к самому центру, и Арсений открыл дверь оранжевым ключом, сильно выбивающимся из общей картины. Парадная была… роскошной: высокие потолки, приятного бежевого цвета стены с небольшими трещинками по краске, широкие окна, правда пластиковые, а не деревянные — те, видимо, всё же остались в прошлом; узорчатые перила и квадратная винтовая лестница. В подъезде так чисто, словно сюда после каждого входящего и выходящего поднимается уборщица, чтобы всё за ними подтереть. Квартира Арсения была на пятом этаже из семи, что было очень нестандартно по сравнению с пяти- и девятиэтажными домами. Старая, немного поцарапанная деревянная дверь, за которой скрывалась прочная стальная, что, если признаться, было очень неплохой защитой от воров. Кто захочет грабить такую бедную квартирку, где даже двери нормальной нет? У Попова была такая же идеальная чистота, как и в подъезде парадной. Небольшая тумбочка, длинный и высокий, до самого потолка, шкаф с зеркалом, подставка для обуви, коврик, вешалка, как в старых фильмах, и всё так минималистично и в тему, что Шастун постыдился своей грязной квартиры с кучками одежды по углам (зато хоть раскидано аккуратно — по цветам). Арсений сказал поставить сумки прямо тут и быстренько развернулся, выходя из квартиры. Ну да, никакой экскурсии по дому мужчины, они же идут гулять. В этот раз парни направились в совершенно другую сторону, вроде к Дворцовой площади, где должна была быть ярмарка мёда.       — Если там не будет жидкого светлого мёда, я забираю свои вещи и уезжаю, — заявил Антон и остановился, картинно ставя руки в боки.       — Я квартиру не открою.       — Через окно полезу, — Арсений уже ушёл на приличное расстояние, и Шастуну пришлось побежать, чтобы нагнать мужчину, — чёрт, как колено хрустнуло!..       — Через окно, говоришь? — он рассмеялся, хватая Антона за локоть, чтобы подтолкнуть вперёд себя и поторопить. Как раз в этот момент парни услышали громкий писк.       — Опять, — протянул Антон, вытягивая свою руку из плена Попова. Через дорогу громко визжали три маленьких школьницы, — скиньте мне потом фотку в «Инстаграме»! — прокричал Шастун им, и дети перешли на ультразвук.       Пока девочки пищали, парни быстро убежали, свернув в ближайший двор, через который, естественно, Арсений знал, как пройти. Фанаты, а точнее их «шипперы», очень часто переходили все границы личной жизни и пространства, и им приходилось как-то абстрагироваться от этого, чтобы не сорваться и не влететь на первую строку любого журнала или ленты, как главный мудак недели. Пока они шли, Попов успел рассказать о его приключениях на этой улице с друзьями: как они убегали от местных задир и отбивались от них малюсенькими камушками, которые изредка встречались на дороге, а поскольку Арсений тогда плохо бегал, доставалось всегда именно ему. Честно говоря, он был отличным рассказчиком, настоящим импровизатором, и говорил без остановки обо всём-всём на свете. До площади они так и не дошли, разговаривая о своём и ходя дворами, и у каждого была своя история, которую Попов, конечно же, знал. Вечерело и становилось холоднее, солнце скрылось за горизонтом и надвигавшимися тучами, появился ветер с частыми холодными порывами, закидывающий случайные жёлто-оранжевые листья с дерева прямо за шиворот или в лицо. Постепенно зажигался свет в окнах и над дверями парадных, уличные фонари и яркие вывески на новых высотных зданиях, выбивающихся из общей картины старинного города-истории. Петербург смело можно делить на две части, одна из которых сохранила свой первозданный вид, а вторая сдалась под напором времени, принимая в себя всё больше новинок и изменений, и, переходя из одной в другую, всегда казалось, что ты попал либо в прошлое, либо наоборот в будущее. Вдруг Антон остановился и дёрнул друга за рукав, призывая развернуться. Арсений подошел к парню, всем своим видом показывая, что совершенно не понимает, что тому надо.       — Мёд! Мы забыли сходить посмотреть мёд! — Попов усмехнулся, смотря на пробегающие десятки эмоций по лицу Антона. Прямо как у маленького ребёнка.       — Ярмарка уже закрыта, наверное. Смотри, как темно! — они шли по хорошо освещённой улице, поэтому казалось будет сейчас только ранний вечер, но если посмотреть наверх между фонарей, то можно увидеть чёрное ночное небо.       — Но как же…       — Разве ты сегодня собрался уезжать? Завтра сходим, — улыбнулся Арсений и пошёл в противоположную сторону.       — Э, ты куда?       — Дебил, что ли? Домой, конечно.       Подходили ко двору они уже далеко за полночь, когда даже в окнах не горел свет, только одинокий фонарь над входом и на углу детской площадки, куда Антон тотчас же потянул Попова, запрыгивая на ближайшую карусель. Очень часто, гораздо чаще, чем следовало бы, Арсений завидовал парню, который умел быть серьёзным и правильным, таким, как подобает, и маленьким несмышленым дитём, которого веселит всё, что движется и нет, и радуется мелочам, прямо как сейчас. Кто-то крикнул им из окон, призывая быть тише, и Шастун показал средний палец, продолжая громко смеяться на карусели, а после, сильно шатаясь, будто выпил не меньше пары бутылок, побежал на горку. Потом показывал Арсению, как стоит правильно кружиться вокруг себя, чтобы потом распрямиться и сломать себе мозг в попытках не свалиться. Объяснял так уверенно, что сам пару раз завалился, пачкая темно-синюю куртку в песке, и вспоминая, что это было их любимым развлечением в детстве. Кто-то кричал, что вызовет к чёртовой матери полицию, а парни отвечали: «Вызывай! Это же не сюда!»; пока действительно не послышалась сирена, а на стене дома не появились красно-синие блики. И они рванули к парадной, задыхаясь от смеха, пока Попов не мог найти в кармане ключи. Залетели на пятый этаж будто на второй и, плюхаясь прямо на пол в прихожей, заперлись и закрыли рты руками, чтобы сдержать рвущийся хохот, как нашкодившие подростки. Кажется, тот дед, что вызвал полицию, снова что-то кричал, но им было не важно. Арсений снова почувствовал себя ребёнком и был так рад этому, что предложил отпраздновать по-взрослому — с бутылкой вина, чтобы и не напиться, и всё же ощутить хоть что-то. Пока мужчина, как хозяин дома, ходил к бару за бокалами, Антон осматривал кухню, окна которой выходили на другую сторону дома, и их точно не могли спалить. Новый, а может просто хорошо сохранённый, гарнитур; телевизор, небольшое радио на стене, раковина с отдельным краном питьевой воды; белый стол, четыре бежевых стула и один деревянный за дверью, видимо на случай гостей; высокий белый холодильник с магнитами из каждого города, куда они ездили с гастролями; чайник и микроволновка с прозрачными стенками, кофеварка — самая обычная кухня, но только в духе Арсения. Если её показать любому другому человеку, знающего Попова, то тот несомненно согласится, что это именно его комната.       — Тонкие или широкие? — заглянул Арсений на кухню, показывая два разных бокала.       — Какие тебе больше нравятся, — махнул рукой Антон, скользя взглядом по названиям городов на магнитах.       — Значит вообще другие, — он скрылся в темноте и быстро вернулся с бокалами в форме ромба, — смотри какие мне подарили на съемках.       — Короткометражки?       Попов кивнул и, поставив их на стол, потянулся к шкафчику, где обычно стоят тарелки, и достал оттуда две бутылки вина. Шастун перевёл взгляд на часы, потом на друга, на вино и снова на Арсения, закрыл глаза, вытянул руку вперёд и выбрал наугад: красное сухое. Это точно не свидание? У мужчины в холодильнике было ожидаемо пусто, всё-таки они провели две недели в Москве на съёмках, было бы глупо что-либо оставлять, так что быстро заказав готовый ужин в «Яндекс Еде», они порезали сыр и какой-то кусочек колбасы квадратиками, втыкая в некоторые внезапно найденные Арсением шпажки в форме разноцветных мечей, и включили по телевизору первое, что попалось — Кухню. Они шутили в тему и нет, иногда выключали звук и озвучивали происходящее самостоятельно, создавая то китайскую мелодраму, то индийский боевик, смеялись над действиями и словами персонажей, ругали рекламу и показывали, как стоило бы сделать лучше, кружась посреди кухни. К тому моменту как пришёл доставщик, ребята были уже подвыпившими, а раз Антон пить не умеет совершенно, то идти открывать двери пришлось Попову. Нет, конечно, Шастун выглядел как приличный молодой человек, не красный, спокойно говорит, и язык не заплетается, но стоило ему встать со стула, как его начинало шатать словно парус на ветру. Пьяный Арсений же был полностью противоположен Антону: хоть на руки встанет и по квартире пробежит, но зато красный, как шар, и с блестящими глазами. Кто встретит, сразу подумает, будто маньяк, как, в принципе, и сделал курьер, отдавая еду, и тут же отскакивая подальше, пока Попов считал деньги. Тысяча, что ему только-только вернул Антон, очень пригодилась, потому что цифры менялись местами и двести двадцать рублей превращались в тысячу пятьдесят, и наоборот. Под так любимую Арсением лапшу по-флотски они включили «Discovery», чтобы не подавиться от смеха во время еды, а после попили чаю под фильмы по «Диснею», где как раз был марафон сериала «H2O: просто добавь воды», так что вместо того, чтобы пойти спать, парни сидели перед телевизором ещё добрый час, вспоминая свои школьные годы, когда всё было гораздо проще.       — Мы даже не посмотрели на знаменитую Питерскую белую ночь, — вздохнул Антон, раздвигая белый кожаный диван в зале.       — Они же летом, — ответил Попов и бросил подушку прямо в чужое лицо. — Вот ты баскетболист.       — Эй! — засмеялся Антон и кинул её обратно. — А зачем мы приехали?       — Ты чего тупишь-то? То мёд, то ночи белые ему подавай. Я думал, что ты приехал ради меня! — надулся Арсений и громко икнул, отчего обоих прорвало на смех.       — А я всегда мечтал посмотреть на звёзды, — протянул Шастун, разваливаясь на мягкой кровати.       — Ты угораешь, блять? Белые ночи — это когда светло, — по буквам произнёс последнее слово мужчина и прыгнул рядом.       — Ой-ой, — протянул Антон и пьяно захихикал, — как по-гейски мы будем спать…       — Хочешь постелю около двери, там как раз поддувает. Жарко не будет, — ответил Попов и накрылся одеялом с головой.       — Поделись со мной! — воскликнул Антон и потянул за покрывало на себя, в итоге сваливаясь на пол.       — Я сказал к двери, а не сюда!       — А что у тебя тут лежит? — парень вытащил из-под кровати старый ночник в форме черепашки, который давным-давно подарила Арсению на новый год сестра. — Кнопки какие-то.       — Нет! — закричал Попов и попытался выхватить черепаху, но было поздно, и всю квартиру заполнили громкие звуки игры на фортепиано, сменившиеся на стандартную мелодию из фильма ужасов про детей. — Выключи этот ужас!       — Да как? — Антон бросил ночником в Арса и заткнул уши, чтобы не слышать этих мерзких звуков.       — Вот так, — облегчённо вздохнул мужчина, — это, типа, колыбельная.       — Пиздец, — Шастун устало приземлился обратно на кровать.       — Смотри, что она ещё умеет, — Попов дотянулся до выключателя и убрал свет, потом нажал пару кнопок на панцире черепахи и на потолок высветились звезды, переливающиеся от нежно-розового до мягкого голубого, — есть ещё другие режимы, но этот самый приятный.       — Как круто! Мы как в походе! — по-детски обрадовался Антон.       — Очень похоже, ничего не скажешь, конечно.       — Я никогда не был; не знаю, каково спать под звездами! — съязвил Шастун и укрылся наконец отвоёванным одеялом по самый подбородок.       - Правда? А черепах ты настоящих хоть видел? - усмехнулся Арсений и перетянул покрывало на себя, - таких маленьких на квадратных лапках       - Я знаю как выглядят черепашки! У меня были две! - показал Антон язык, улыбнулся и спихнул мужчину с его собственной кровати, - спокойной ночи, старый пердун.       - Кто тут старый! - Попов попытался залезть обратно, но парень специально растянулся звездочкой по всему матрасу.       - То есть с тем, что ты пердун, ты согласен?       - Отсосешь и соглашусь! - Арсений воспользовался этой заминкой и, наконец, сдвинул Шастуна, - ха! Вот ты и попался.       - Я не буду с тобой в одной кровати спать, - засмеялся Антон и, полностью забрав себе одеяло, отвернулся к стене.       - Тогда только коврик. Если не хочешь под дверью, то можешь лечь в ванной.       - Спокойной. Ночи. - Сказал недовольно парень, но под конец не смог удержаться, и в его голосе послышались смешинки.       — И тебе спокойной ночи, — мужчина взял плед с кресла и укрылся им, наблюдая за медленно передвигающимися по кругу звёздочками.       Ему было четырнадцать, когда двоюродная сестра подарила этот ночник. Он продавался в красивой коробке и с чудесным описанием, так что сомнений в его возможностях не возникало, но когда Арсений его включил, то понял, почему тот шёл по скидке: батарейки в комплекте никуда не годились, отвёртка не подходила, а звуки черепаха издавала просто ужасные, как они уже убедились. Попов повернул голову на Антона, наблюдая за тем, как он глазами ищет каждую звезду, неестественно склоняя голову. Хоть кому-то это нечто понравилось. Сколько Арсений себя помнит, ему всегда было стыдно за то, что буквально через неделю после вручения подарка, тот прямо на глазах сестры увёз его пылиться на дачу к другим старым и ненужным игрушкам. Вот он подрос и совершенно случайно нашёл забытый ночник, когда ездил навестить родителей в деревню, поесть свежих овощей и ягод, и привёз черепаху домой, хотя бы просто на память, ведь с сестрой они видятся сейчас очень редко. Девушка беременна и живет на другом конце страны с мужем, а у Попова постоянные пробы, интервью, гастроли, путешествия. Один раз он пытался навестить её без предупреждения, как раз был в том городе, купил любимые пионы и бутылку дорогого белого вина, шикарного по вкусу, но которого их семья сейчас не могла себе позволить. Пришёл — и с порога получил в нос от мужа, благо удержался на ногах и ничего не разбил, успев получить ещё два удара в грудь и чётко в скулу, пока не прибежала девушка с мокрыми волосами в домашней рваной футболке и не разняла их. Мужчина тогда долго извинялся, а Арсений смеялся, ел самодельное мороженое, что спустя столько лет до сих пор делает его сестра, и разливал вино по бокалам — после такой встряски им всем нужно было расслабиться. Их семье так понравилось вино, что Попов не удержался и подарил им небольшой ящик с шестью различными бутылками из винограда с каждого континента. В следующий свой приезд он подарит их ребенку похожий ночник, только с нормальным звуком. Кто же знал, что нелюбимая в детстве черепашка сейчас очень даже пригодится; может, и им сгодится однажды?       — Да, спокойной, — выдохнул Арсений, выключил ночник и, едва ощутимо проведя кончиками пальцев по чуть колючей щеке и поправив одеяло на уже спящем Шастуне, закрыл глаза, - черепашка...