Хаос-Принц

Каждый, кто когда-нибудь, стоя на светофоре, наблюдал, как безрукий гном с длиной белой бородой, дико размахивая руками, мчится через дорогу, преследуемый двухметровым детенышем тираннозавра Рекс, и думал про себя: «Как может гном размахивать руками, если у него их нет?», знает это чувство: что-то тут не так! Что-то тут неладно. Где-то закралась ошибка. В большинстве случаев как раз несложно заметить эту ошибку. Да, как правило, она даже довольно очевидна. Рыба и цапля сидят рядышком на пляже, загорают и попивают Сангрию из пластиковых стаканчиков, в которых плавают маленькие зонтики. Сразу же кто-нибудь воскликнет: «Это невозможно! Цапля естественный враг рыб, они никогда бы не стали вместе распивать Сангрию…» Или вот представьте двух собак — например, немецкого дога и мопса, — танцующих в розовых балетных пачках на сцене, и над ними висит огромный плакат, на котором написано: «Ансамбль животных из Цуффенхаузена представляет сегодня вечером балет «Спящая красавица» на музыку Джузеппе Верди». Тогда бы кто-нибудь мгновенно постучал бы себя по лбу и запротестовал: «Что за глупость? Вы дураков из нас делаете? «Спящую красавицу» написал Чайковский…» В сущности, не проблема отличить правильное от неправильного. Реальное и нереальное совершенно противоположны друг другу, и требуется только чуть внимательнее присмотреться и сразу обнаружишь ошибку. Здесь и сейчас, в данном месте и в данное время, я тоже нахожусь в ситуации, в которую закралась некая иррациональность. Вот только до меня пока не дошло, куда закралась ошибка. Мы сидим в гостиной. Все вместе. Папа, Беттина, Мария, близнецы, Елена, Марта, Карл, Алекс, я и мама. Пьем кофе. По крайней мере Марта его сварила. Большой хромированный кофейник доверху наполнен коричневой жидкостью. Но наши чашки все еще пусты. Также есть кексы, которые никто не ест, и на столе стоят очень соблазнительно выглядящие пирожные, к которым никто не притронулся. Царит молчание. А если царит молчание, то свои позиции оно сдает не так уж и быстро. Оно беспощадно, и побороть его очень тяжело. Каждый ужасно боится прервать его. Хотя никто бы от этого особо не пострадал. Все бы только обрадовались, если бы молчание наконец свалило. Его присутствие ужасно портит настроение. Но проблема в том, что никто не хочет первым выступить против него. Поэтому мы все и молчим. Близнецы сидят с Еленой на пушистом мягком ковре и гладят пищуху Марии — Банни. Сама Мария, пристроившись на одном из диванов между Мартой и Карлом, наблюдает поочередно то за родителями, то за нами. У Марты с Карлом озабоченный и умиротворенный вид — такое вообще возможно одновременно? — и они, кажется, готовы подскочить и сразу же умчаться, если кому-то потребуется носовой платок, сладости или топор. Мама, Беттина и папа сидят на другом диване. Мы напротив них. Алекс и я. Вплотную друг к другу. Когда чуть ранее я предложил держать его за руку в качестве моральной поддержки, он еще ляпнул, что тогда уж лучше сразу сесть ему на колени, а теперь именно он сидит так близко ко мне, что пришлось правую руку положить ему за спину. Но, похоже, никто не обращает внимания на нашу — телесную — близость. Есть другие, более важные вещи. Как великое молчание, например. Мы с мамой сидим прямо напротив друг друга. Она то и дело беспокойно ерзает. Не припомню случая, когда она так долго держала рот закрытым. Даже во сне она постоянно бормочет. Мама настойчиво смотрит на меня, требуя взглядом, чтобы я наконец что-нибудь сказал. Почему я? Я не хочу быть первым… Сердце беспорядочно колотится в груди, когда я все же набираю воздух и выдавливаю из себя пару хриплых слов: — Хрм, хрм… э… вот… хрм, хрм… Все головы поворачиваются в мою сторону, все глаза смотрят на меня. Супер, именно то, чего я и хотел… Дожидаются, чем закончится мое «предложение». Я еще раз откашливаюсь. — Эм… а ты уже видела тех маленьких коз, которые падают в обморок, когда пугаются? — с притворно заинтересованным лицом спрашиваю маму. Практически вижу, как остальные в душе закатывают глаза. Только у мамы радостное лицо. — Нет, насколько я знаю, этот вид коз водится только в Америке — в Теннесси, вроде. Но в Эфиопии живет целая куча других коз. Они очень важны для людей, из-за мяса и прочего… — объясняет она мне. — Ага, — киваю я с серьезным видом. — И, конечно, эфиопы пьют козье молоко. — Конечно, — соглашаясь, я опять киваю. — Но коровье молоко у них же тоже есть, да? Я имею в виду, у них же есть коровы? — Да, только они выглядят немного по-другому, чем у нас, — отвечает мама. — В какой стране нельзя есть коров? В Индии? — Правильно, из-за религии, — важно заявляет мама. — Индуизм, да? — Точно. Остальные члены семьи без особого восторга следят за нашим разговором. — Кстати, хотела передать тебе привет. От Гордона и Могли, — улыбаясь, говорит мама. — О, спасибо большое, как мило, — сияю улыбкой я. — Как дела у Гордона? — Ну он совсем замотался, — вздыхает мама. — Он тоже очень хотел к тебе приехать, но мухи не дают. — Он все еще не до конца их изучил? — Нет, к сожалению. Он уже составил отчет по исследованию и как раз собирался отправить его в университет, когда выяснил, что яйца стали странно себя вести, — серьезно рассказывает мама. — Какие яйца? — Которые от мух. — А что с ними случилось? — Они поменяли окраску. — Да ты что! — Да, это была настоящая неожиданность, — мама опять вздыхает. — Гордон с коллегами, конечно же, исследовали большое количество яиц, и до сих пор все выглядели одинаковыми. И тут внезапно такая странная вещь — поменявшие цвет. — А какой цвет? — Ржаво-красный. — Ага. — Да, теперь им надо определить, почему некоторые стали ржаво-красными, а остальные остаются цвета охры. — С чем бы это могло быть связано? — интересуюсь я. — Возможно, с местом, где яйца были отложены, или дело в родителях-мухах. А это был бы худший вариант, потому что означал бы, что есть другие подвиды этого рода мух… — рассказывает мама. — Почему худший? — Ну потому что тогда Гордону придется надолго остаться в Эфиопии… — несколько резко заявляет мама. — Ох… — Я понимаю. Кажется, больше ни у кого нет желания поучаствовать в разговоре про мух. Поэтому нам приходится продолжать беседу вдвоем. — А как дела у Могли? — Я судорожно выискиваю новую тему, которая бы никому не была слишком близка и не усугубила бы напряженное состояние. — У него все прекрасно, — улыбается мама. — Он совершенно замечательный детеныш, — смеется она. — Он догадался, как отлепить липучку на своем подгузнике. Такой хитрюга! — Мило. — Да, вот только проблема в том, что он, сняв подгузник, носился по комнате и навалил кучку в кровать. — А вот это уже не так мило, — признаю я. Остальные смотрят на нас с удивлением и некоторой брезгливостью. — Кто это Могли? — наконец решается спросить Мария. — Маленькая обезьянка, — объясняет мама. — Вот как. Все с облегчением выдыхают. Ненадолго опять воцаряется молчание. Мой бедный мозг выискивает еще какую-нибудь ерунду, которой бы я мог заполнить грандиозную тишину. Однако мне ничего не приходит на ум, и поэтому я очень рад, когда мама наконец спрашивает: — Ну и как съездили в Альгой? Вот только то, что она произносит, мне совсем не нравится. Сразу же, как по удару в литавры, атмосфера в элегантной светлой гостиной становится вдвое холоднее. Никогда бы не подумал, что такое возможно… Мама метко, идеально выбрав момент, ткнула пальцем в рану. Кровоточащую рваную рану. Вероятность, что Алекс взовьется с дивана и из окна взлетит к небесам, намного больше, чем та, что он ответит на мамин вопрос, так что мне поневоле опять приходится брать ответ на себя. — Прекрасно, — сдержанно отвечаю я, пытаясь невинно улыбнуться и выглядеть при этом как человек с абсолютно чистой совестью. Но боюсь, мое лицо скорее похоже на гримасу, которую делают, когда в ногу впивается иголка. — Это меня радует, — подчеркнуто любезным тоном говорит мама. — И что же вы там делали весь день? Какая подлость! Наверняка ведь сама догадывается, что мы делали. В конце концов, она знает про нас… — Мы гуляли… —уклончиво отвечаю я. — Где? — В горах. — Вы ходили в горы? — Да. — Как называются горы? Подлая, какая же она подлая! — Они называются… Большая гора и Маленькая гора… — неуверенно бормочу я и краснею. Чувствую, как мне в бок вжимается локоть Алекса. «Тогда сам открой рот, если тебя не устраивают мои ответы», — с досадой думаю я. Мама ухмыляется. — Большая гора и Маленькая гора? — насмешливо переспрашивает она. — Я просто не могу запомнить названия гор, — подавлено шиплю я. — Ну что поделать, — посмеивается она. — А что вы еще делали? Когда не забирались в горы? Я вздыхаю, в душе надеясь, что Алекс наконец придет мне на помощь. — Мы читали, — отвечаю я. — Что вы читали? — Она безжалостна. — Эм… комикс про Астерикса… Черт возьми, в голове пусто и просто не приходит на ум ничего толкового. При этом я же только что так замечательно усовершенствовал свое умение врать. Раскрыл в себе абсолютно новый талант и вот… В свое оправдание должен сказать, что дурачить Кима или Тимми это совсем не то, что сидеть перед всей семьей, включая маму, как перед трибуналом, и держать ответ. — Астерикс? — насмешливо повторяет мама. — И о чем комикс? — Ну, об Астериксе и Обеликсе, — бормочу я, постепенно теряя терпение. — Они, само собой, постоянно борются со свихнутыми римлянами… — Тут ты прав, — усмехнувшись, соглашается со мной мама. Так, с меня хватит. Эти посиделки и игры в молчанку сводят с ума. К сожалению, определенные темы имеют отвратительную привычку напоминать о своем наличии, когда их сознательно игнорируешь. Чем дольше делаешь вид, будто ничего не происходит, тем менее предсказуемо развиваются события. — Нам очень жаль, — громко говорю я. Так громко, что все испуганно вздрагивают. Я кричал? — Чего вам жаль? — с ударением на «вам» спрашивает мама. — Мы должны были предупредить, это мы поняли. Но в тот момент мы просто не подумали. — Вы должны были предупредить? — твердым голосом повторяет папа. — Было бы лучше вообще не сбегать. Я содрогаюсь от его сурового тона. Наверное, еще и от удивления, что он вообще хоть что-то сказал. — Я… эм… так уж получилось… — холодно возражаю я. Я весьма ощутимо щиплю Алекса за спину. Ну открой уже рот, черт возьми! — Мы беспокоились, — упрекает папа. — Да, конечно… — тихо бурчу я. Потому что он беспокоился обо мне… блажен кто верует. — Почему вы с нами не поговорили? — Папа еще не закончил предъявлять обвинения. Я опять сильно щиплю Алекса за спину. Давай, речь о тебе. Я был лишь сопровождающим, я поехал только из-за тебя. Скажи что-нибудь? Скажи, наконец, хоть что-нибудь! Но он не шевелится. Его рот закрыт. Серые глаза напоминают бесчувственную стальную дверь, которая никого не впустит. Он не реагирует. Я знаю, что творится за этим взглядом. Я там был, я смог заглянуть в его душу. И честно могу утверждать, что едва ли есть более прекрасное место на свете, чем это сердце. Чудесное место. Честное и нежное. Такое хрупкое и бесценное, что его охраняют лучше, чем сокровища короны. Конечно, я понимаю его страхи. Это болезненный и смущающий момент. Алекс не знает, что ему делать или что сказать. И я ему сочувствую. Настоящим, подлинным, полным любви сочувствием. Но с другой стороны, меня все это просто зверски раздражает. Вся ситуация меня приводит в замешательство… и злит… Слышу, как кто-то говорит: — С меня хватит! Лишь когда на меня опять все смотрят огромными, как тарелки, глазами, я понимаю, что это я только что так громко высказался. Мое тело поднимается само по себе. — Мам, пойдем, я покажу свою комнату! — протягивая ей руку, говорю я. Она тут же с улыбкой подскакивает и идет мимо папы и Беттины ко мне. — Отличная идея, мой дорогой, — заявляет она. В спину мне впивается осуждающий взгляд Алекса. Прости, милый. Придется тебе справляться самому… — Тимми, Эмма, мне кажется, Банни пора обратно в его клетку. Вероятно, он уже сильно проголодался… — Я ласково глажу младшего брата по темным волосам. С критичной миной Тимми рассматривает зайца, похоже, выискивая какие-либо признаки истощения. Елена сразу же понимает мой намек. Она встает и берет зверька на руки. — Тоби прав, — обращается она к детям. — Давайте дадим Банни вкусную морковку. Близнецы быстро соглашаются и вместе с Еленой и Банни покидают гостиную. Они тихо обсуждают, что зайке больше понравится — морковка или одуванчики. — У нас еще тоже много дел, — тихо говорит Марта, глядя на Карла. — Правильно, — бормочет он. — Наколоть дрова и… Оба незаметно удаляются. — Ну тогда… — Я ищу глазами Алекса. — Увидимся позже. Желаю успеха! Беттина выглядит немного бледной. Беспомощная и взволнованная, она сидит на диване и мнет пальцы. Ее взгляд постоянно обращается в сторону Алекса. В своем замешательстве папа ей не уступает. Он тоже толком не понимает, куда деть глаза. По этой причине он пялится на оставшийся нетронутым чизкейк. По крайней мере, он может быть уверен, что тот рассерженно не набросится на него с шипением: «Чего уставился?» Мария единственная, чей вопросительный взгляд открыто перемещается между папой, мамой и братом. Но, к сожалению, она не получает ответа. — Мы оставим вас одних, — без всякой необходимости говорит мама. Она сочувственно всем улыбается. — Поговорите! — Мам! — укоризненно шикаю я сквозь зубы. — А что такого? — она пожимает плечами. Я тяну ее за руку и наконец вытаскиваю из гостиной на кухню. Мы с мамой любим кухни. Во-первых, там всегда можно перекусить — есть у них, кухонь, такая особенность, и, во-вторых, они чаще всего весьма уютные, обжитые и людные помещения. Прихватив банку печенья, мы садимся за кухонный стол. — Ты еще помнишь тот рождественский базар двенадцать лет назад? — совершенно внезапно спрашивает мама. — Э? — Я запихиваю в рот печенье. — Ну рождественский базар, на котором мы продавали наши вязаные сумки? Я помню. — Да. — А помнишь, как чертовски холодно было в том году? — Да. — Действительно, холод стоял собачий. — Я только что об этом вспомнила. Атмосфера в гостиной напомнила мне о снеге, ветре и прежде всего жутком холоде той зимы… — мама пренебрежительно фыркает. — Не будь такой суровой, — сразу же возражаю я. — Они не черствые… а просто сбиты с толку… Не хочу, чтобы мама о них говорила плохо. Все же они остаются моей семьей. — Я же не злословлю, — оправдывается мама. — Лишь говорю правду… Я бы хотел переменить тему. Я нервничаю от одной мысли о разговоре, который в данный момент происходит в соседней комнате. От сомнений сжимается сердце. Может, стоило там остаться? С Алексом? Я его бросил на произвол судьбы? Нет, он поймет. Он знает, почему я ушел… — Это была действительно чертовски холодная зима, — бормочу я, чтобы самому отвлечься. — Помню еще, как мы там стояли, часами. И ни один человек не купил наши сумки. — Неправда, — обиженно обрывает меня мама. — От пары сумок мы отделались… Я не хочу с ней спорить, хотя уверен, что прав, а она — нет. Сумки были ужасающие, и по качеству тоже никуда не годились. — Ох, господи, а помнишь еще, как ты безумно устал и все время пытался прилечь? — мама улыбается. — Ты пошел к большим яслям под огромной рождественской елью, которая стояла в центре рыночной площади, вышвырнул из кроватки деревянного младенца Иисуса и улегся туда сам, — она смеется. — Я в панике бросилась тебя искать, и прошла целая вечность, прежде чем нашла тебя спящим рядом с Иосифом и Марией. Я посмеиваюсь. — За это я совершенно точно попаду в ад. — Все лучше, чем отморозить ноги на рождественском базаре, — веселится мама. Мы оба хохочем. Ох, как здорово опять с ней разговаривать. Я соскучился по ней. Даже очень сильно соскучился. Но только сейчас, когда она сидит передо мной, мне становится понятен масштаб нашей разлуки. На протяжении восемнадцати лет мы всегда были вместе. Всегда. Каждый день. Не было более родного лица, более знакомого голоса, не было мнения, которое бы я ценил сильнее, а потом… Потом я внезапно остался один. Но сейчас мама опять здесь. Все, что мне, вообще-то, хорошо знакомо, я воспринимаю совершенно по-новому. Ее длинные рыжеватые волосы стали еще светлее. Они блестят и мягкими волнами падают на плечи. На носу, щеках и лбу рассыпаны сотни милых маленьких веснушек, зеленые глаза весело сверкают и как и раньше напоминают мне свежий весенний луг. — Я скучал по тебе, — шепчу я, когда сердце затопляет внезапная и очень мощная волна любви. Сперва мама изумлена, потом тронута, и наконец она вскакивает и притягивает меня в свои объятия. — Я тоже по тебе скучала, мой сладкий Тобиленочек, — шепчет она мне на ухо и целует в щеку. Я крепко прижимаю ее к себе, удерживаю и не переставая глажу по спине. — Я просто больше не могла находится там без тебя, — сопит мама. — Тссс, не плачь, — успокаиваю я ее. — После нашего разговора в пятницу я сразу же на джипе поехала в соседний город. Перелет был сложный, пришлось несколько раз пересаживаться, но мне везло, и я сразу попадала на стыковочный рейс… Я осторожно высвобождаюсь из ее объятий. — Но почему ты вообще так распереживалась? — Ну, я хотела к тебе… хотела тебе помочь… ты же испытывал трудности… — Нет, мам, — я решительно трясу головой. — Я… я не испытываю каких-либо трудностей. Наоборот, у меня все очень хорошо… ну да, «очень» — небольшое преувеличение… скажем, у меня все хорошо. — Но твое расставание с Кимом… и история с этим Алексом… — она недоверчиво вздергивает брови. — Я не сказал, что у меня нет проблем, — тихо признаюсь я. — Но я полностью убежден, что скоро все уладится. — Скоро? — мама фыркает. — В случае с этой семьей я не была бы так уверена… Я не поддаюсь на ее мелкие колкости. И поскорее меняю тему. — А Гордон? Что он сказал про твой внезапный отъезд? — Что ж, он, конечно, был удивлен, но отнесся к моему беспокойству с понимаем. Гордон уже давно знает маму и поневоле привык к ее закидонам. — Ты надолго останешься? — спрашиваю я. — Столько, сколько потребуется, — с улыбкой говорит она и опять прижимает меня к себе. Расплывчатый ответ. — Ты уже решила, где будешь жить? — интересуюсь я. — Ну, я прилетела в Мюнхен вчера ночью и сразу поехала сюда. — Мама нежно убирает прядку волос с моего лица. — Так ты здесь ночевала? — Я немного удивлен. — Да, — кивает она. — Гостевая комната очень симпатичная, и я чувствую себя там комфортно. Озадаченно смотрю на нее. — Мам, ты же не хочешь сказать, что собираешься жить в этом доме? — Ну почему же! — она сияет улыбкой. Не знаю даже, что на это и возразить. Мама в одном доме с Беттиной и папой… Алексом и мною… — Думаешь, это хорошая идея? — неуверенно спрашиваю я. — Конечно! Мы сможем постоянно быть вместе. — Хм, да… отлично… Но я не совсем уверен, что… — я откашливаюсь. — Не знаю, как на это посмотрят папа и Беттина… — Мне все равно, как они посмотрят, — самоуверенно заявляет мама. — Ты мой сын и живешь в этом доме, так что я имею право быть тут. Я не решаюсь ей объяснить, что такого рода логика, пожалуй, имеет смысл далеко не для каждого. — Как они вообще отреагировали на то, что ты стоишь прямо под дверью? Мама звонко и весело смеется. — Ох, это было очень-очень занятно. Я даже испугалась, что твой отец грохнется в обморок, — хихикает она. Могу себе представить. Она смотрит на меня. Ее улыбка бледнеет, и наконец она с серьезным выражением лица смотрит мне в глаза. — Я почти забыла, как он выглядит… Йоахим, я имею в виду, — тихо говорит она. — Столько лет прошло. Я робко киваю. А что мне сказать? У меня вообще нет никаких воспоминаний ни о нем, ни о нашей совместной семейной жизни. — Я даже немного испугалась, когда он вчера вечером оказался передо мной. — Мама идет к холодильнику и достает бутылку молока. — Почему? — спрашиваю я. — Потому что вы так похожи… Это меня задевает. Жестоко. Я не был готов. Не к такому. Не ожидал таких слов, мнения и заявления. Это причиняет боль, и я не понимаю почему. — Мы не похожи! — хриплю я. — Наоборот, — возражает мама. — Ну, конечно, есть некоторые важные отличия, но в общем и целом… видно просто, что вы отец и сын… Я качаю головой. — Нет. Мама внимательно рассматривает меня. — Это тебя так беспокоит? Я пожимаю плечами. — Нет… да… нет… Она понимающе кивает. — Вы не ладите друг с другом, — серьезно констатирует она. — Я это и подозревала. Она выглядит немного самодовольной. И это тоже причиняет боль, и этому тоже у меня нет объяснения. — Йоахим едва ли относится к типу мужчин-отцов. Вы, возможно, и выглядите похоже, но просто-напросто слишком разные. Я бы очень удивилась, если бы вы понравились друг другу. Если бы мы понравились друг другу? Мы друг другу не нравимся? Я ему не нравлюсь? У меня закололо сердце. Не знаю, что ответить. И собственно говоря, я рад этому, потому что сейчас не смог бы выдавить ни одного пристойного слова. Мама по-прежнему с любовью смотрит на меня. — Не грусти, Тобиленыш. — Ее теплые пальцы нежно гладят меня по щеке. — У тебя есть мама, которая любит тебя за двоих… и всегда любила. Я киваю. — Мы прекрасно справлялись всю нашу жизнь, ты так не считаешь? — Считаю, — хриплю я. — И нам никто не нужен. Правда? Нам никто не нужен? Я в этом не так уж и уверен… Наш разговор прерывается, когда на кухню заходят Беттина и Алекс. Взволнованно поворачиваюсь к нему, ищу на его лице какие-нибудь намеки, ответы, эмоции. Как все прошло? Вам удалось поговорить? Но серая стальная дверь все еще закрыта. Он стоит прямо, с высоко поднятой головой и расправленными плечами рядом со своей матерью и как всегда выглядит таким сильным и неприступным… Или он не замечает моего молящего о внимании взгляда, или же сознательно его игнорирует. Я разочарован. Глубоко разочарован. И обижен. А чего ты, собственно, ожидал, тупой идиот? С недовольным видом падаю обратно на стул. Мама тоже садится и подзывает Беттину и Алекса. — Идите сюда, садитесь с нами, — радостно говорит она. Беттина принимает приглашение присесть за свой собственный стол, и Алекс следует ее примеру. — Все выяснили? —спрашивает мама дружелюбно, но не слишком тактично. Я под столом пинаю ее по голени. — Э… — слегка порозовев, шепчет Беттина. — Думаю, да. Она бросает на Алекса быстрый взгляд. Он молчит. И по-прежнему не смотрит на меня. Больно. — Ну и что дальше? — любопытствует мама. — Что ты имеешь в виду? — смущается Беттина. — Ну я о твоем бывшем муже. Как бишь его зовут? Беттине эта ситуация явно неприятна. — Маркус, — наконец тихо произносит она. — Ага, — говорит мама. — И когда вы встретитесь с Маркусом? …Ой, Тобиас, что на тебя нашло? Нельзя же постоянно меня пинать. Ты же прекрасно знаешь, как быстро у меня появляются синяки. Она с осуждением смотрит на меня, а я надеюсь, что мои щеки не такие красные, как я думаю, судя по жару в голове. Я смущенно опускаю глаза и разглядываю ногти на руках. Хм, да, интересно, все пока на месте. — Итак? — мама с нетерпением ждет ответа на свой вопрос. — Я… итак, — нерешительно лепечет Беттина. — Я пока об этом не думала. Я хотела подождать, пока Алекс вернется. — Ища поддержки, она смотрит на сына. Он спокойно ей кивает. — Ну вот он и вернулся, — снова вмешивается мама. — И? — Я не знаю, — шепотом признается Беттина. — Как ты считаешь? Она опять смотрит на Алекса. Он едва заметно втягивает воздух. Его грудь поднимается и опускается очень медленно, очень тяжело. — Думаю, будет лучше встретиться с ним как можно скорее, — произносит Алекс поразительно спокойным голосом. Беттина согласно кивает и вздыхает с облегчением. — Хорошо. — Хорошо? — опять встревает мама. — У вас всегда так? — Что? — растерянно спрашивает Беттина. — Ну Алекс принимает за тебя все решения? — За этим вопросом скрыт явно прозвучавший укор. Совершенно ошеломленные Алекс и Беттина пристально смотрят на маму. — Я имею в виду, он же по-прежнему твой сын, мальчик. Он же не может один нести ответственность за все решения. Беттина теряет дар речи. — Ты его мать. Вообще-то, это ты, оберегая, должна показать ему дорогу, а не наоборот, — заявляет мама. — Если бы я всегда давала Тоби решать, то мы бы, вероятно, обитали на огроменной кровати и целый день смотрели американские ситкомы, — она весело смеется. Никто не поддерживает ее смех. — Для меня важно его мнение, — мямлит слабым голосом Беттина. — Ну это тоже чудесно, — говорит мама. — Только все должно быть в точности наоборот, по меньшей мере… если не в большей… Я нахожу всю ситуацию настолько неприятной, что с удовольствием забрался бы в холодильник, чтобы избавиться от своих пылающих щек. — У нас с Тоби все уравновешено, правда, дорогой? — сладким голосом спрашивает мама. — Да, если мне дают вставить слово, — бормочу я. — Не дерзи, я все еще твоя мать, — усмехается мама. — А теперь будь умницей и съешь печенье, ты так похудел. Я не похудел, и я не хочу никакого печенья. — Что я, собственно, хочу сказать, — опять начинает мама. — Факт, что эта встреча с Маркусом для всех будет очень эмоциональной, очень напряженной и изматывающей. И поэтому как жена и мать ты должна быть стойкой и уверенной в себе. В первую очередь, для себя самой, и потом, конечно, для своих детей. Они же ощущают, в конце концов, что ты чувствуешь себя неуверенно. Они перенимают все твои сомнения… — мама серьезно кивает головой. Почему она просто не заткнется? Ладно, хорошо, она не так уж и неправа, но все же не думаю, что Алекс с Беттиной придадут такое уж значение суждениям и критике совершенно незнакомого человека. Алекс ненавидит, когда вмешиваются в его дела и пытаются заставить говорить о своих чувствах. В некотором смысле, понимаю. Что он подумает о маме? Что он подумает обо мне? — Не переживай, — говорит мама, обращаясь к Беттине, и дружелюбно улыбается. — Я тебе помогу. Это все вопрос подготовки и внутреннего спокойствия. Я закатываю глаза. Она просто невозможна. Вечно она выступает по любому поводу. Каждый вопрос подвергается всестороннему обсуждению. Это в ее манере… и полная противоположность жизни в этом доме. Тут никогда не говорят ни о чем подобном… — Ох… ладно, — смущенно бормочет Беттина. — Я… я бы тоже съела печенья… Алекс протягивает ей коробку. Она берет и запихивает в рот сразу три маленьких печенья. Алекс протягивает коробку моей маме. Она тоже с улыбкой берет штучку. Под конец Алекс поворачивается ко мне. Я разглядываю столешницу. Мои щеки все еще красные. — Печенье? — низким голосом спрашивает он. — Нет, спасибо, — сдержанно мямлю я. Ты ни разу не посмотрел мне в глаза. Почему ты не смотришь мне в глаза? Всю прошлую ночь ты не прекращая ласкал мое тело, тихо постанывал в ухо, а теперь… Едва мы вернулись домой, стало как прежде… Прохладные отношения между братьями… — Возьми все же печенье, — настойчиво предлагает он. «Засунь себе свое печенье кое-куда», — зло думаю я. — Пожалуйста! Он действует мне на нервы. Тихо ворча, поднимаю голову и собираюсь запустить руку в коробку. Но это никакая не коробка. Алекс протягивает мне руку. В ладони он держит одно единственное большое шоколадное печенье. В форме сердца. Моя злость улетучивается. Прочь. Будто сметается. Сперва не могу вымолвить ни слова. Потом хочется завизжать. Приходится сильно прикусить губу, чтобы удержать любой подозрительный звук. Что подумают наши мамы, если я внезапно начну визжать из-за печенья? Слегка дрожащей рукой забираю сердечко. Робко поднимаю взгляд. Выражение его лица не изменилось. Совершенно спокойное и сдержанное. Только глаза… Стальная дверь открылась… для меня, только для меня одного. Его глаза улыбаются мне. Я улыбаюсь в ответ… и хотя не глазами, а всем лицом — ох, чушь! — всей головой. Верно, даже уши у меня улыбаются. — Тоби любит шоколадное печенье, — объясняет мама Беттине мою странную реакцию. — Он чрезвычайно нетребовательный человек. Дай ему печенье, и все станет в порядке. Она хочет меня позлить. Но я не позволю украсть у меня ощущение счастья. Ухмыляясь, показываю ей язык, за это мама с наигранным возмущением ерошит мне волосы. — Веди себя с матерью подобающе, иначе начну рассказывать про тебя одни только неприятные истории, — с довольным видом грозится она. — Какие, например? — нагло спрашиваю я. — Хм… могу рассказать о твоей карьере поп-звезды… — Поп-звезды? — смеясь повторяет Беттина. — О да, когда Тоби было семь, он страстно желал стать участником бой-бэнда. Он тогда постоянно слушал диски Backstreet Boys и N’SYNC. Думаю, пластинки у него до сих пор остались. Он репетировал каждый день перед зеркалом. Для этого зачесывал гелем волосы назад, надевал пеструю рубашку, расстегивал ее до пупка и громко пел, танцуя по всей комнате. Беттина хохочет, Алекс с усмешкой рассматривает меня. На этот раз улыбаются не только его глаза… — И что получилось из его грандиозных планов? — интересуется он. — Ах, мы весьма быстро их забросили. Просто он невероятно бездарен. Его танцы напоминали эпилептический припадок, пение — повизгивание умирающей кошки. Беттина с Алексом хохочут. Надувшись, жую свое печенье. - Не бери в голову, Тобиленыш, — мама миролюбиво гладит меня по щеке. — Радуйся, что не попал в этот бесчувственный бизнес, иначе сейчас уже давно бы сидел на коксе… Ну спасибо! — И кроме того, — добавляет она, — ведь у всех детей столько странных этапов… — Это точно, — подтверждает с усмешкой Беттина. — Например, Алекс в четыре года во что бы то ни стало хотел стать собакой, — хихикая, она смотрит на сына. — Мам, пожалуйста… — бурчит Алекс и закатывает глаза. Ну а теперь я, сразу проснувшись, крайне заинтересовано ерзаю на стуле. — Нет, расскажи! — требовательно прошу Беттину. — Как я сказала, ему было четыре года и он хотел стать собакой. Золотистым ретривером по кличке Белло, — она смеется. — Какая богатая фантазия, — хвалит мама и одобрительно кивает Алексу. — Он спал на коврике у кровати и ел под столом из миски. Мне приходится кусать губы, чтобы громко не рассмеяться. — Это доставляло немалые трудности, — признается Беттина. — Когда он во время визита укусил мою тетю Урсулу за ногу, нам пришлось заставить его прекратить эту игру и опять стать обычным мальчиком. — Ты укусил Урсулу? — спрашиваю я Алекса. — Я ее терпеть не мог, — резко шикает он. — Но, вообще-то, он был очень милой собачкой, — заступается за сына Беттина. — Он так прилежно приносил нам газету… Тут мы не можем больше сдерживаться и начинаем хохотать во все горло. Проходит по меньшей мере четыре минуты, прежде чем мама, Беттина и я в состоянии наконец более-менее спокойно дышать. Мы то и дело издаем всхлипывающие звуки и вытираем с глаз слезы. Алекс, надувшись, сидит рядом и жует печенье. — Было смешно, — с довольным видом я перевожу дыхание. — Я же был еще совсем маленький, — ершится Алекс. — Да, маленькая собачка, — я широко улыбаюсь. — Ох, заткнись уже, Бэмби! Я чуть вздрагиваю. Бэмби? При других он еще никогда меня так не называл. Ну, за исключением Тома и Лены… Не могу припомнить, чтобы он использовал это прозвище в присутствии Беттины или папы. У него просто случайно вырвалось? Он не собирался этого говорить? Хм, у него абсолютно спокойное лицо. По крайней мере, по нему не скажешь, что он сожалеет. Беттина удивленно смотрит на нас, но ничего не говорит. В моей груди опять разливается приятное тепло. Мама с Беттиной начинают обсуждение нас, своих детей, в частности и воспитания в общем. Мы с Алексом находим разговор о правильном приготовлении детской каши интересным лишь постольку-поскольку и в итоге сваливаем. Он идет следом за мной, когда я поднимаюсь по лестнице. — Ко мне, ко мне! К ноге! Будь хорошей собачкой… — я подзываю его рукой. — Так и знал, что придется теперь постоянно выслушивать твои подначки, — с мрачным видом ворчит он. — Ты сердишься? — ласково спрашиваю я. — Покусаешь меня теперь? — Только если попросишь… — он гадко ухмыляется. — Фу, что за скверная собачка! — в ужасе шепчу я. Мы поднимаемся на третий этаж и останавливаемся перед комнатой Алекса. — Зайдешь? — интересуется он. — Гав-гав! — лаю я. — На собачьем языке это означает «Да!», но кому я говорю… Он закатывает глаза. — Можешь остаться снаружи, — сердито шипит Алекс. — Гав! — Бэмби! — Ладно-ладно, я перестал. Почти в тот же момент, как за нами закрывается дверь, я чувствую на своих губах его губы. С радостным удивлением даю прижать себя к двери. Мои руки уже совершенно автоматически обхватывают его за шею. Я наклоняю голову, давая ему больше пространства, пытаясь еще сильнее увеличить близость между нами. Еще ближе… хочу тебя еще ближе… При этом я боюсь… если наша близость станет еще сильнее, тогда… тогда мы просто сплющимся. Переводя дыхание, отрываемся от губ друг друга. Но не разрываем объятий. — Я скучал по тебе, — шепчу я. — Что? — бормочет он и прижимается своим лбом к моему. — Я же не уходил. — Уходил… ты был в некотором роде где-то… в другом месте… кем-то другим… — я нерешительно смотрю в блестящие серые глаза. Он не отвечает. — Я не понимаю, — нежно говорю я. — Как ты можешь быть постоянно таким холодным? И при этом таким горячим…— Ласково отвожу прядку волос с его лица. — Когда я принимаю решения, мне надо сохранять ясную голову, — серьезно отвечает Алекс. — Ты не руководитель федерального криминального бюро и не судья верховного суда, — прерываю я его. — «Решения», которые ты должен принять, эмоционального характера. Поэтому требуется нечто большее, чем только разум, иначе ты ничего не добьешься. Он опять молчит. Размышляет над моими словами? — Я не хочу тебя критиковать, — миролюбиво бормочу я и чмокаю его в щеку. — Я лишь пытаюсь тебе помочь. — Я знаю, — бурчит он. — Но не всегда просто делать все правильно. — Ох, Алекс, кто же требует, чтобы ты всегда все делал правильно? — я озабоченно смотрю на него. Он отвечает на мой взгляд с твердой решимостью. — Я! — Тогда ты должен серьезно поговорить с самим собой и коротко и ясно донести до себя, что так больше не может продолжаться. Никто не может быть во всем идеальным. — Но можно попытаться, — невозмутимо отвечает Алекс. — Да, — вздыхаю я. —И я знаю, ты к этому близок… ты лучший в школе, безумно спортивный, привлекательный, и каждый тобой восхищается и уважает… — Почему из твоих уст это звучит как-то уничижительно? — чуть-чуть оскорбленно интересуется он. — Нет, так это не должно звучать, — быстро возражаю я. — Не то имелось в виду… я… я просто знаю, что там, за прекрасным идеальным панцирем, скрывается настоящий человек, которого я очень люблю. Я просто хочу почаще его видеть… Несмотря на мое ободряющее объяснение, он смущенно опускает взгляд. — Я не идеальный, — тихо бормочет он. — Я лишь стараюсь. Я ведь готовлюсь для школы. Ты думаешь, я встаю утром и знаю наизусть абсолютно все английские слова? Нет, каждый вечер по два часа я сижу за письменным столом и зубрю. И ты мог бы показывать лучшие результаты, если б немного постарался. Но, кажется, ты считаешь намного более важным быть неординарным, чем тяжело работать ради успеха… Вздохнув, покрываю быстрыми поцелуями его шею. — Нет… я не то хотел сказать… я… я плохо могу объяснить… Слушай, Алекс, ты же знаешь, что я имею в виду, да? Умоляюще заглядываю ему в глаза. — Просто есть нечто личное, слабое, человеческое… Он опускает взгляд. Я его так сильно обидел? Это было ненарочно. Ни в коем случае. Черт, я опять выразился совершенно неправильно… — Я не умею кататься на велосипеде. Растерянно поднимаю голову и смотрю на него. — Что? — Я не умею кататься на велосипеде, — тихим голосом повторяет он. На его щеках появляются розовые пятна… — Ты не умеешь… — шепчу я. — …кататься на велосипеде… — заканчивает он предложение. Сердце в груди стучит так громко, так сильно, что боюсь, оно сейчас выскочит. Я притягиваю его к себе. Затаив дыхание, с жадностью, лихорадочным нетерпением жду его поцелуя. Думаю, я сейчас влюбился в него еще раз.