марк и донхек

Главный торжественный церемониал происходит в дальнем углу, вдоль стены, которая, если стоять лицом к окну, находится справа. Розовая, блестящая, вся в каких-то пятнистых переливах, она сразу режет Марку глаз своей яркостью, будто некий вздор, тревога, ошибка системы, чей-то незаконный гербарий в серверной комнате. Марк смотрит туда – и у него от количества красок слезятся глаза. Он переводит взгляд на нетронутую этими красками часть комнаты, в которой, похоже, и будет жить, и его удивление слегка притупляется. Он не делает ни рывка в сторону этого безобразного розового пятна, ходит – почти под стеночкой, вражеский шпион, боящийся, что его уличат. Так и разбирает чемодан, так и раскладывает неприметно свои рубашки по (двум единственным свободным) полкам большого общего шкафа, так и садится, устало, на скрипучую деревянную кровать, вытирая пот со лба. А потом внутрь влетает он, оглушительно хлопнув дверью, с банным полотенцем на голове, в футболке и шортах до середины бедра, маленький, худой, какой-то до прекрасного несуразный, инопланетянин, Маленький принц, если угодно. Смотрит на Марка и хлопает удивленно глазами. – Какой ты некрасивый, – сразу вырывается у него – и бьет Марка пощечиной. – Я от тебя тоже не в восторге, – быстро взяв себя в руки, отзывается Марк. Так они и знакомятся. Донхек строго диктует правила: на коврик его пушистый в ботинках не становиться, на плакаты его (диснеевские сериалы, французские актеры и SNSD) осуждающе не смотреть, ночник его розовый, с конфетти внутри, не выключать (он без него видит кошмары), на музыку его не ругаться и тише сделать не просить. А потом, когда Марк решительно отказывается от этого всего, он в безмолвной своей ярости выуживает из ящика письменного стола пачку мела. – Тогда! – и белым огрызком ведет через всю комнату неровную полосу. – Ты на мою сторону не ступаешь, а я не ступаю на твою. Твоей для меня вообще не существует. А о моей можешь думать, что хочешь. Мне плевать. С этими словами он отряхивает руки от меловой пыли и забирается с ногами на кровать, отворачиваясь к стене и всовывая наушники в уши. А Марк так и продолжает стоять прямо у этой очерченной белой полосы, будто и правда на границе государства, в которое у него нет разрешения на въезд, и глупо хлопать глазами. Донхек продолжает игнорировать его присутствие и в тот самый вечер, и на следующий день, и даже через неделю, и Марка это не то чтобы беспокоит, но он точно съехал бы, если бы во всей общаге появилось хоть одно свободное место. Своей меловой белой полосой Донхек начинает войну. Марк отнюдь не хочет принимать в ней участие. / Однажды Донхек строит замок из книг. – Это что? – ногой закрывая за собой скрипучую дверь, Марк в неприятном удивлении смеряет взглядом неровную стопку из фолиантов самых разных размеров. – Это я хочу от них избавиться. Раздать. Или выбросить, – Донхек даже не смотрит на него, будучи сосредоточенным на своих бесконечных поисках очередных бумажных жертв в шуфлядках письменного стола. – Выбросить? Книги? – Марк бросает университетскую сумку на пол и, не удосужившись даже разуться, подходит к высокой стопке, впиваясь потрясенными глазами в первую же обложку. – Разве можно выбрасывать Экзюпери? Донхек воротит носом и издает такой театральный вздох, как девицы-аристократки в театральных постановках обычно отмахиваются от ресторанных блюд, чей запах им не по душе. Марк мысленно в сотый раз отмечает, что Донхек – тоже такая девица-аристократка. Капризная и бессердечная. – Я тебе не позволю! – и прижимает книгу к своей отутюженной накрахмаленной рубашке, успевшей самую малость пропитаться легким флером пота после нескольких часов беготни по университетским этажам. – Ну так забирай себе, – фыркает Донхек, наконец обращая к нему взгляд. – Гарантирую – уснешь на третьей странице. – В чем тогда будет смысл такого избавления, если книга останется в этой комнате? – не отпуская томик Экзюпери, Марк мимоходом опускает взгляд на всю остальную стопку и отмечает еще потрепанные корешки изданий Ницше, Кафки, Бальмонта, Довлатова… – Просто… в моей части. – А твоя часть комнаты не считается, – легкомысленно бросает Донхек через плечо. – Ее нет ни на одной карте, ей не была предоставлена автономия от государства, а ее жители не имеют права участвовать в выборах. Одним словом – бумажный город. Я твою часть комнаты – игнорирую. Отсекая друг от друга слова, будто кусочки коры с еще живущего дерева, Донхек заставляет Марка бросить очередной мимолетный взгляд на свой неприметный, в пастельных оттенках уголок, – и каждый раз, делая это, он ловит себя на чувстве, что на самом деле не заслуживает быть здесь. Что то, что он живет именно с Донхеком, – просто чья-то глупая шутка, а они вдвоем – именно тот исключительный случай, когда противоположности отталкиваются. С мыслями об этом Марк решительно сгребает в охапку часть отложенных Донхеком ненужных книг и сбрасывает их на свою кровать, поверх примятого серого покрывала. – Вот и отлично, – Донхек довольно отряхивает ладони и устало сдувает прядь челки со лба. – Теперь эти книги официально бездомные. Переступая чуть стершуюся черту на паркете он выходит в коридор, громко хлопая дверью. Продолжая смотреть ему вслед еще какое-то время, Марк мысленно отмечает: «Как и я». / Так проходит несколько месяцев, а ерундой (в марковом понимании) Донхек заниматься не прекращает. Он постоянно тащит в комнату какие-то свежие выпуски модных журналов, мемуары известных дизайнеров, различные записные книжки, разноцветную канцелярию, ручки с помпонами… еще однажды он приносит целую косметичку и долго сидит на кровати перед настольным зеркальцем, пытаясь вырисовать бабочку у себя на глазу и периодически обращаясь к Марку с ребячески-требовательным: «Получается?? Ну, скажи же, что получается!!». Марк в ответ лишь издает рожденный всей усталостью мира стон и накрывает лицо учебником медиаграмотности. – Какой же ты скучный, это просто невозможно! – однажды вырывается у Донхека, и от ярости он даже пинает ногой своего любимого плюшевого мишку, стоящего на полу. – Ну зануда ведь просто! За-ну-да! Марк от такого заявления даже забывает дышать, выпрямляясь на кровати. – Если я тебе так неприятен – просто не смотри на меня. Донхек садится на свою кровать, строго складывает руки на коленях и отворачивается к окну. Его ярость выдает дыхание – шумное, сбивчивое, какое-то растерянное. – Я рад бы не видеть тебя никогда, – гордо вскинув подбородок, отзывается он. – И моменты, когда ты уходишь в душ, для меня самые счастливые. Я даже в универ рад ходить, потому что в своем корпусе тебя не встречаю. Марк не сдерживает ироничного смешка. – Ты задушил бы меня подушкой во сне, если бы мог, правда? Они оба не смотрят на меловую черту на полу, но оба прекрасно ее чувствуют. На это Донхек ничего не отвечает и, довольно быстро оттаяв, бросается к плюшевому мишке – обнимать, гладить по голове, целовать, извиняться… / Донхек всем своим естеством составляет нежность, которой Марку никогда не постичь. Мысль о том, что мужчины не бывают такими нежными, закрадывается ему в голову еще с их почти самого первого разговора, иронично – именно когда Донхек, почти по-змеиному шипя, окропляет его всего своими ядовитыми репликами и оскорблениями, на которые Марк очень скоро прекращает реагировать. Он уже понял, что некрасивый, что скучный, что зря портит воздух, что неопрятный, глупый, слепой к прекрасному… он знал это все о себе и раньше, просто никогда не слышал со стороны. – Как же ты меня раздражаешь! – театрально закатывает глаза Донхек, когда Марк, сосредоточившийся на домашнем задании, случайно роняет ручку, и та, пересекая границу из мела, закатывается под донхекову кровать. Это – первый раз, когда они касаются друг друга, стоя по разные стороны баррикад. Донхек достает ручку и протягивает ее, не тронутую ни одной пылинкой (Донхек свою часть комнаты действительно вылизывает до блеска), Марку, а тот, не отрывая сосредоточенного взгляда от параграфа в учебнике, случайно хватается за его пальцы. Донхек вырывает руку, будто ошпаренный. – Ты еще и холодный! – обдает ее своим судорожным дыханием и агрессивно трет в попытках согреть. Что-то новое, что Марк узнает о себе: он еще и холодный. / Марк с детства не любит цеплять ярлыки на людей, однако Донхек в его жизни (как странно даже это произносить – в его жизни) личность самая запутанная и одновременно с тем – самая понятная. То, что Марк беспрекословно понимает практически с первого взгляда: Донхеку очень вряд ли нравятся девушки. И нет, этому выводу не предшествовали стереотипные кусочки пазла, сложенные в единую картинку. Марк знает, что если мальчики любят розовый цвет, это необязательно значит, что они любят других мальчиков. Это, по сути, вообще никак не связано. И да, Марк действительно человек крайне прогрессивных взглядов, и единственное, что порой по-настоящему задевает его в донхековых оскорблениях в свою сторону, так это то, как Донхек почти разочарованно называет его узколобым. Потому что это – единственное в его словах, что не есть правдой. И однажды Марк говорит об этом Донхеку. Точнее, начинает он свою тираду с вопроса: – Тебе нравятся мальчики, правда? Донхек, до этого сосредоточенно читавший свой журнал о моде, медленно скользит хмурым взглядом вверх по длинной странице и наконец переводит его на Марка. Марк тоже старается смотреть на него, хоть и розовая, увешанная плакатами, фотокарточками, блестками и различным декором стена жадно перетягивает на себя все внимание. – Ты такой вывод из чего сделал? – за эти месяцы, что они живут вместе, Марк уже научился беспрекословно отличать нарастающую интонацию приближающейся ярости в донхековом голосе. – Из того, что я розовый цвет люблю? Девичьи журналы? Косметику? Блестки? Да ты еще более узколобый, чем я полагал! С этими словами он резко подрывается с кровати и вновь подходит к письменному столу, доставая из ящика мелки. Резкими, рваными жестами он заново вырисовывает черту между их частями комнаты в тех местах, где она стерлась из-за шагов. Пока он делает это, громко сопя от ярости, Марк молчаливо пялится ему в затылок. Закончив, Донхек выравнивается и своим фирменным манерным жестом сдувает прядь волос со лба. Потом оборачивается к Марку и отрезает: – Нравятся, – гордо вскинув подбородок. – Но ты – не понравишься никогда. / Марк не то чтобы стремится ему понравиться. Он даже как будто бы наоборот: услужливо собирает на своей мысленной полочке все, что Донхека в нем раздражает, хранит это, бережно сдувая пылинки. Он сажает эти семена своих ненавистных Донхеку черт в свежую, влажную, плодородную почву, надеясь вырастить целый сад. Марк не собирается меняться, потому что он раздражает одного человека. А блики ночника с конфетти, будто вспышки фейерверка, каждую ночь целуют беспробудно спящего Донхека в щеки. Марк иногда изучает его взглядом, когда ему не спится, и как будто вторит этим бестелесным поцелуям. Донхек громко сопит, ворочается, трется лицом о свое шелковое одеяло. Его часть комнаты – розовое пятно, прекрасное утопическое царство, мир без боли и горя, часть Марка – утонувшие в аскезе голые стены, постельное белье, будто в больнице, перегоревшая лампочка в прикроватном торшере и густая паутина под покрытым трещинами потолком. И Марк думает: если он не понравится никому таким – значит, он и вовсе не должен никому нравиться. / Донхек каждый раз – вихрь, гром, вспышка молнии. Часто он носится по комнате, будто умалишенный, что-то ищет, переставляет какие-то предметы с места на место, а когда он решает заняться уборкой, Марк и вовсе сбегает, забирая самое важное приданное, ведь знает, что последствия такого, скорее всего, губительны. Часы донхековой уборки Марк обычно коротает в кухне – единственном месте во всей общаге, где можно курить, и тебе за это ничего не будет. Он сидит прямо на подоконнике, кругами перечитывая и повторяя заданный преподавателем материал учебника, и душит бесконечные тонкие сигареты, смахивая пепел в окно. Иногда забегает какая-то вертлявая студентка и впопыхах ставит рамен на плиту, и тот потом примерно полчаса источает такой приятный химически-сырный аромат, что у Марка от голода скручивает желудок, и ему приходится куда-нибудь сбежать. К счастью, комната уже оказывается вновь доступной, а Донхека нигде нет, и эти несколько часов в сутках, если перепадают, становятся самыми благодатными для Марка. Благодаря стенам в донхековой части комнаты Марк, тем не менее, безошибочно выучивает имена всех участниц SNSD, зачем-то запоминает наизусть рецепт яблочной шарлотки с корицей и добавляет в свой мысленный список «Обязательно посмотреть!» несколько новых, пускай и с первого взгляда крайне инфантильных, сериалов. На время исчезая из марковой рутины, Донхек, однако, не растворяется насовсем, и какая-то часть его навсегда остается привязанной к этой комнате, пригвожденной к паркету даже сквозь пушистый ковер, вдавленной в кровать незримыми сильными руками. / В кровать Донхека вдавливают, впрочем, руки очень даже зримые, – и однажды Марк, которого пораньше отпустили с последней пары, застает это воочию. – Оу, – он замирает в дверях, удивленный, но почему-то без сил отвернуться, и пытается перетерпеть то, как собственная предательница-память насильно впечатывает в себя, будто оттиском, картину: Донхек лежит на своем шелковом постельном белье, в окружении милых подушек с кружевными наволочками, и какой-то накачанный парень нависает над ним, исцеловывая всего до щекотки, до милых писклявых смешков, которые моментами срываются на неподдельные стоны удовольствия. Эта картина надолго остается в марковой голове, вымещает собой даже зазубренные параграфы учебников, она всегда – где-то на переднем плане, и Марк даже до конца не понимает, почему. Тем же вечером донхекова ярость сходит на него лавиной: – Тебя стучаться, прежде чем входить, не учили? Я, по-твоему, двери просто так запер? – Откуда мне было знать, что ты в к- – Не перебивай! – меряя комнату деспотичным шагом диктатора, выбирающего строжайшее наказание за непослушание. – Мало того, что ты мне все обломал, так теперь еще и Джено сюда и не сунется! Он думал, что я с девушкой живу, ему так было спокойнее. Девушкам почти все можно объяснить, а вот вам, гетеросексуальным парням, – на этой фразе он смеряет Марка таким взглядом, будто тот его невесть чем страшно обидел, – ни слова не скажешь. Вы сразу с кулаками лезете. В марковой голове вертится сотня вопросов, но вместо них всех он выпаливает только одно. – Ну и хорошо, – снимая кроссовки и с ногами забираясь на кровать, чувствуя почти приятное пощипывание усталости во всем теле. – Что – хорошо? – Донхек, упершись руками в бока, тенью нависает над ним – и кажется, что он так близко, хотя, на самом деле, все еще не пересекает нарисованной черты. Марк прикрывает глаза и делает вид, что уснул. Мысленно он оканчивает: хорошо, что твой Джено сюда и не сунется. И никто другой. Не хватало еще на однополые оргии смотреть. / Однажды Донхек приносит в комнату котенка. Робко, не дыша, под своим клетчатым пиджаком, трепетно держа его в обеих ладошках, будто первый слабый росточек, которому было суждено превратиться в прекрасный цветок, но его горшок разбился, рассыпалась почва, и теперь срочно необходимо искать ему новое пристанище. – Ты как его вообще сюда притащил? – Марк, забывая обо всем на свете, ошарашенно хлопает глазами. Донхек шипит в его сторону, будто и сам вмиг становится дикой кошкой. – Потише! Под общагой нашел, мимо охраны пронес тайком… Мимолетно обернувшись на дверь, будто проверяя, вспомнил ли он ее запереть, Донхек осторожно выпускает котенка на свою кровать – маленького, тощего, мокрого, рыжего. Он пищит и оставляет грязные следы лапок на свежем и чистом постельном белье, но донхеково лицо ни на секунду не искажается яростью, как это происходит от любого маркова жеста. – И что ты будешь делать с ним? – скучающим тоном, старательно делая вид, что ему ни капли не интересно, уточняет Марк. – Я что-нибудь придумаю, – не сводя с котенка пристального взгляда, Донхек выстраивает баррикады из собственных ладошек (будто полосу из мела) по краям кровати, дабы тот ни в коем случае не свалился, оступившись, на пол, в своих проворных попытках все вокруг исследовать. – Подам объявление, обзвоню всех друзей. Куда-нибудь мы да точно его пристроим. Он ни на секунду не запинается, даже произнося это мы, а Марк цепляется за него особенно крепко, и лицо его трогает мимолетная улыбка. – Кому он нужен такой несчастный и грязный? Насупившись, Донхек пронзает его насквозь уничтожающим взглядом и следом двигается ближе к котенку. – Не слушай этого зануду, Жан Поль, – миролюбиво поглаживая крохотную рыжую голову. – Он тебя не достоин. «А тебя?» – почти вырывается у Марка. Отчего-то в последнее время нарочные попытки разозлить Донхека становятся для него какой-то инновационной азартной игрой. – Ты уже и имя ему выбрал? – неискусственно поражается Марк. – Жан Поль? Это, что ли, как Сартр? Донхек неразборчиво бормочет в ответ – кажется, в согласии. – Единственный, чьи книжки у меня не поднялась рука тебе отдать. Будто в подтверждение этих слов, Жан Поль, крохотным клубочком умостившийся на подушке, издает писклявое мяуканье. Однажды Донхек приносит в комнату котенка. В это однажды Марк впервые ловит себя на мысли, что начинает в него влюбляться. / И нет, на самом деле, в этом всем нет ни капли поэтики. Потому что Марк всю свою сознательную жизнь прожил человеком не определившимся ни в чем. В самом себе – и подавно. Ему никогда не нравились мальчики – по крайней мере, до Донхека. Но и девочки – никогда. Марку вообще по жизни было как-то совсем не до этого. А Донхека, похоже, исцеловали десятки, если не сотни губ, он касался десятков, если не сотен, чужих тел, и в какой-то определенный, не очерченный строгими временными рамками момент, Марк понимает, что тоже хочет коснуться – его. Жан Поль быстро находит новый дом, и буквально на следующий день Донхек с жемчужинами дрожащих в уголках глаз слез возвращается в комнату, уныло сообщая, что его едва явившийся на свет питомец теперь в надежных и добрых руках. Марк даже хочет подойти к нему поближе, погладить в ободряющем жесте по спине, но не решается, ведь черта между их частями комнаты все еще четкая и беспрекословная. А в один совершенно не предвещающий беды апрельский полдень Марк, возвратившись в комнату с дневной прогулки, видит Донхека, распластавшегося на кровати и громко ревущего в подушку. Его плач, наверное, раздается на весь этаж (Марк лишь на пороге вынимает из ушей наушники и мгновенно вздрагивает), но, так как сегодня выходной, и большинство соседей разъехались по домам, это никого особо не тревожит. И снова – та же дилемма, будто нерешаемая шахматная задача: Марк хочет подойти к Донхеку, присесть рядом, склониться над ним, пригладить в заботливом жесте его запутавшиеся волосы и осторожным, вкрадчивым голосом поинтересоваться, все ли в порядке, хоть и с первого взгляда понятно, что нет. Но возможности сделать так (хотя господи, в чем проблема, это же просто чертова линия, переступи ее да подойди, что ты трясешься, как ребенок впервые перед песочницей, жалко да горестно на тебя смотреть!) нет, поэтому Марк, разуваясь и оставаясь в своей части комнаты, просто растерянно хлопает глазами. И спрашивает: – Что случилось? В ответ донхекова спина вздрагивает, а он сам, громко всхлипнув, с трудом поднимает лицо с подушки и смотрит на Марка заплаканными глазами через плечо: – Подойди сюда, – судья выносит свой приговор. Вздрогнув всем телом, Марк слушается и семенит к его кровати, осторожно присаживаясь на краешек и на автоматизме приглаживая ладонями шелковое одеяло – отчасти потому что ему все эти месяцы было страшно интересно, какое же оно на ощупь. – Меня Джено бросил, – просто шепчет Донхек, стеклянным взглядом впиваясь в маркову стену напротив – непримечательную, серую, страшную. – Я знал, что это рано или поздно случится, меня ведь невозможно выдержать, но- – Я же как-то выдерживаю, – обрывает его Марк, пожимая плечами. Донхек переворачивается на спину и приподнимается на локтях. Такой, немного опухший и румяный от слез, он выглядит еще более очаровательным, чем обычно. – Ты – другое, – просто отзывается он, но Марка это почему-то режет глубже, чем «Ты некрасивый». – Правда? – Марк продолжает неотрывно смотреть ему в глаза. – И почему же? Донхек вжимает голову в плечи и бормочет слегка раздраженно, будто ребенок: – Не знаю, просто… просто другое. Не заставляй меня об этом думать. – Хорошо. Тогда можно еще вопрос? Гордовито вскидывая подбородок, Донхек в ответ лишь безразлично хмыкает. Последние слезы все еще рассекают его лицо. – Если ты знал, что Джено тебя бросит, почему сейчас так убиваешься? Что-то в донхековом взгляде меняется, будто Марк своим вопросом задел нечто непомерно личное, глубокое, разбередил старую рану. – Я не люблю быть одиноким, – тем не менее отвечает Донхек простодушным тоном. – Но ты не одинок, – хмурится Марк. – Ничего ты не понимаешь, – насупившись, Донхек возвращает ему взгляд. – Я, может, и не один, потому что ты, заноза в заднице, существуешь. Но теперь, когда меня бросил парень, я одинок. И неизвестно сколько еще буду. В ответ на это Марк лишь беспомощно пожимает плечами. Он сделал бы что-нибудь, правда, сделал бы, если бы только знал, что. Больше они не разговаривают. Возвращаясь в свою часть комнаты, Марк ловит себя на мысли, что только что между ними с Донхеком состоялся самый длинный диалог за все то время, что они знакомы. / Донхеков траур по упущенной любви продолжается еще неделю, в конце которой, вечером пятницы, он внезапно подскакивает на кровати, садится и впивается в Марка одержимым взглядом. – Можно, я на тебе макияж потренирую? Марку кажется, что он не расслышал. – Чего? – смотрит в ответ из-под учебника психологии. – Ну, макияж, – Донхек судорожно и так, будто Марк уже дал свое согласие, подрывается с постели и принимается сгребать со стола все свои бесконечные косметички и коробочки. – На себе я сейчас не смогу, слишком зареванный, а меня это успокаивает, да и другой жертвы на горизонте нет… дверь запри, если хочешь. – Но я не сказал да, – прослеживая за каждым его жестом просто отвечает Марк. – Ты же не бросишь меня в таком отчаянии? – Донхек в своей привычной манере смотрит через плечо этими умоляющими глазами, и Марк сдается. Откладывая в сторону книжку и поднимаясь на ноги, он вдруг тормозит у самой меловой черты. – А как же?.. Донхек небрежно машет рукой, даже не оборачиваясь. – Давай забудем о ней, – но с осторожностью добавляет: – Только на один вечер. / Марк касается донхекова мира, и он оставляет на нем свои незримые (хотя, почему же, вполне зримые!) поцелуи – следами блесток на веках, липкого бальзама на губах, румян на щеках. Они оба сидят на кровати, Донхек возится с косметикой, вкладывая в каждый свой жест такое непритворное усердие, что Марк поневоле начинает восхищаться тем, как кто-то может любить какое-то дело настолько сильно. Донхек делает ему один макияж, вытирает его, делает следующий, и так еще несколько раз, до самой глубокой ночи, и когда в конце всего Марк возвращается в комнату, отмывшись в ванной от мицеллярной воды, он продолжает чувствовать на своей коже этот легкий след сладкой отдушки, нежно-розовой пудры, будто волшебной пыльцы, фруктового блеска на губах. А Донхек смотрит на него с восхищением, даже когда на марковом лице не остается ни грамма всей той штукатурки. И впервые он говорит что-то совсем иное: – Ты потрясающий, – но это, наверное, предназначается какому-то иному Марку, тому, который был еще несколько мгновений назад, в неоново-розовом свете ночника с конфетти и с броскими пятнами хайлайтера по всему лицу. Марк в смущении отводит взгляд и вслепую нащупывает кнопку выключателя. Комната вновь погружается в эту приятную полутьму, которую по-прежнему разрушает лишь огонек ночника. – Нет, правда, – даже сейчас не успокаивается Донхек. – Если бы я предложил нечто подобное кому-то из своих бывших, то уже валялся бы, избитый, под забором. Не спеша укладываться на свою кровать и просто замирая посреди комнаты, будто на перепутье, Марк чешет затылок и возвращает Донхеку неуверенный взгляд. – Ты разглядел во мне что-то? Донхек непонимающе хмурится в ответ. – Ну, – пытается объяснить Марк, блуждая взглядом у себя под ногами, то и дело спотыкаясь об (уже) ненавистную белую полосу, – помнишь самое первое, что ты мне сказал? Что я некрасивый. А вот так, – он касается пальцами своих губ, будто на них еще остаются эфемерные следы сладкой земляничной помады, – а вот так – я красивый? Донхек ничего не говорит – приподнимаясь на коленях, он протягивает Марку ладонь. Марк цепляется за нее, как утопающий, и позволяет притянуть себя ближе. Донхек какое-то время просто смотрит ему в глаза, немного снизу, а потом не глядя тянется к раскрытой косметичке, стоящей на подушке, и выуживает оттуда помаду. Выкручивая бархатно-алый стик, он, не встречая никакого препятствия, касается его кончиком марковых губ. Затаив дыхание в своей робкой бережности, он плавно красит, помогая себе (самой нежной) подушечкой безымянного пальца, а после, закончив, победоносным взглядом оценивает результат. И в следующий момент размазывает помаду поцелуем. / Марк просыпается ранним утром в донхековой постели, их полюса сталкиваются друг с другом и взаимоуничтожаются, а граница из мела на паркете – вытерта практически начисто чьей-то подошвой. Сонно потирая глаза, Марк осматривает комнату и Донхека в ней – не находит. На долю секунды даже кажется, что все это время он был просто слишком нереалистичной и сумбурной выдумкой, но даже если и так, купил бы Марк в одиночку столько разноцветных палеток теней? Он уходит в ванную – чистить зубы и смывать бледные остатки помады с губ – а когда возвращается, Донхек уже возвращается тоже и теперь лежит на его, Марка, кровати. – Не так уж тут у тебя и отвратительно, – примирительно хмыкает он, складывая руки на груди и глядя в потолок. – Добро пожаловать, – отшучивается Марк, присаживаясь рядом с ним. В какое-то мгновение Донхек приподнимается, уже не заплаканный, не бледный, не грустный, а просто – самый обычный Донхек, безучастный, строгий, даже холодный, не светящийся блеском 24/7, будто праздничный диско-шар (хоть иногда и кажется, что да); он приподнимается и долго-долго смотрит Марку в глаза. Марк тыльной стороной ладони вытирает влажные губы, будто на них еще могли остаться следы зубной пасты вперемешку со вчерашней помадой. Но там ничего не оказывается, и его кожа абсолютно чистая, сигнально призывающая Донхека оставить на себе поцелуй. И Донхек делает это – несмело, рвано выдохнув, упершись ладонями в кровать за своей спиной, он тянется к Марку, как тянулся бы магнит к другому магниту, и касается его губ, параллельно перекладывая руки на шею. Отстраняясь, он шепчет: – Не кури меньше, чем за три часа до сна, если собираешься перебираться на мою сторону. Марк кивает – зачем-то дважды.