Око за око

      Бесполезный. Второсортный. Никчемный.       Он глядел туда, куда ушли его друзья, глядел так, словно мог видеть так далеко сквозь смрадную тьму. Но все, что выхватывали его глаза — нескончаемая вереница белесых, едва-едва светящихся полупрозрачных яиц, внутри которых нечто омерзительно шевелилось.       Слабак. Ничтожество.       Спичка чиркнула, и Бен Хэнском невольно прищурился — даже такой маленький огонек слепил глаза.       Неудачник.       Эти мысли, сколько Бен себя помнил, рефреном крутились в голове. От них не было спасения. Чтобы он ни делал, куда бы ни пошел, чего бы ни добился.       От меня никогда не было настоящей пользы. Никогда.       Он лишь смутно догадывался, откуда они взялись. В конце концов, когда ты жирдяй, нет ничего удивительного в комплексе неполноценности. Ты получаешь удовольствие от еды, а общество взамен щедро одаривает тебя насмешками и оскорблениями. Люди по природе своей жестоки, чего у них не отнять и не изменить, но у детей эта жестокость проявляется в самых ужасающих формах. Потому что дети действуют по велению души, а не холодного расчета. Их чувства, как плохие, так и хорошие — неизменно яркие, чистые и искренние. И оттого наносят раны намного болезненней и глубже.       Огонь обжег пальцы, Бен отбросил прогоревшую спичку и дрожащей рукой потянулся за следующей.       Он сделал все, чтобы доказать всем вокруг — он больше не тот плаксивый толстый мальчик, прячущий свой страх и неуверенность за жировыми складками, а сами складки за огромными мешковатыми свитерами.       Бенджамин Хэнском — успешный архитектор, никогда не следующий за кем-то. Его проекты ругают и восхваляют, но неизменно одно: никто не остается к ним равнодушным. Женщины готовы выстроиться в очередь перед его постелью, а там, где раньше колыхался необъятный живот, теперь красуются аккуратные кубики пресса.       Ты поставил весь мир на уши, Бен, сынок. Так почему же ты ощущаешь себя настолько пустым внутри?       Спичка вновь вспыхнула, и Бен решительно поднял ногу. Скорлупа жалобно хрустнула под сапогом «Дезерт Драйвер», изливая наружу отвратительное содержимое. Тошнота комом поступила к горлу одновременно с раздавшимся пронзительным, нечеловеческим воплем. Воплем, который он слышал не ушами, но самим разумом.       Бен Хэнском доказал всему миру, что он чего-то стоит, да только доказать самому себе так и не сумел. Он одно время пытался разобраться, отчего ощущает себя словно бы отброшенным на обочину жизни несмотря на все успехи. Но так и не смог найти причину. Сменил несколько психологов — но и они ничего не смогли поделать.       Слишком крепко он позабыл свое детство.       Белый хитин хрустнул под подошвой, спичка потухла, а содержимое его желудка устремилось наружу. Сдержаться не было никакой возможности.       И лишь теперь, здесь, во мраке, глубоко под городом, в котором прошли самые прекрасные и одновременно самые ужасные годы его жизни, Бен Хэнском понял. Понял, отчего ощущал себя столь жалким.       Потому что таковым он и был. Именно так чувствовал себя тем далеким, жарким, бесконечным летом пятьдесят восьмого года.       Да, все его друзья как один поспорили бы с ним. Черт побери, даже факты говорили об обратном — он нашел тех, кто принимал его как равного, кто прислушивался к нему, кому он мог помочь, и кто помогал ему. Его признали — чего еще было желать?       Да только вот Бен слишком хорошо видел, что был лишь частью какого-то прекрасного целого, тогда как сам по себе не стоил ровным счетом ничего.       Сбитое дыхание пришло в относительную норму, и Бен двинулся дальше. Следующее яйцо. И еще одно.       Большой Билл собрал их всех вместе, стал стержнем их маленькой команды. Беверли была той, кого все они любили, несмотря ни на что. Той, кто удерживала их всех вместе вокруг стержня. Той, кто первая сумела ранить Оно — по-настоящему ранить, доказав, что монстру можно причинить реальный вред. Майкл столько всего знал о городе и его истории, он стал их проводником в тайны Дерри и остался тем, кто охранял огонь в маяке, пока все они жили свои беззаботные и счастливые — вроде как счастливые — жизни, обрастали привязанностями и богатели. Ричи стал той самой поддержкой и опорой Биллу, благодаря которой их стержень не сломался несмотря ни на что. Они с Майклом видели само появление Оно в этом мире. Именно Балабол завершил Чудь в этот раз, он, а вовсе не Билл. Эдди был их компасом, их путеводной звездой во мраке канализационных путей, и он самоотверженно отдал жизнь за них. И даже Стэнли, бедный, дорогой Стэн сумел показать всем остальным, что даже самый большой страх можно победить, как бы сильно ты сам не трусил. Именно он заставил их принести ту самую клятву, единственный из всех с самого начала понявший значение яйцевой камеры под брюшком Паучихи.       А все, что сделал он, Бен, — на несколько секунд ухватил Оно за шкуру да получил когтями по жирному брюху. Ведь, если посмотреть правде в глаза, не будь у Неудачников тех серебряных кругляшей, отлитых из его доллара, они просто воспользовались бы какой-либо иной формой Оно, чтобы ударить в слабое место. И его заслуги тут нет.       Он всегда был на скамье запасных, даже теперь Беверли выбрала Билла, а не его, и он не осуждал ни одного из них.       Пятое яйцо. Седьмое. Десятое.       Лишь сейчас он понял, для чего на самом деле готовила его судьба, в чем заключались его цель и предназначение. Вот только радости от того, что он наконец-то делает нечто важное и полезное не было. Совсем.       Тошнота вновь подкатила к горлу, и Бен замер.       Он должен двигаться дальше. Ради Стэна, ради Эдди, ради Бев. Должен остановить все это. Должен поставить точку. Да только точку ли?       Когда они были детьми, то всего лишь боролись за свои жизни. Они не могли поступить иначе, потому что слишком зависели от взрослых и не могли просто сбежать из Дерри куда подальше. Но сейчас — почему они продолжают сражаться с Оно?       Чем они отличаются от банды Бауэрса? Оно воспользовалось безумием Генри, направив его против Неудачников, но само не сводило того с ума. Лишь взяло, что упало под ноги. А другое нечто, Нечто, желающее Оно погибели, точно так же воспользовалось Большим Биллом, разве не так? Использовало его, не менее обезумевшего от потери брата и последующего разлада с родителями, нежели сам Генри.       А все они, остальные ребята, оказались попросту заложниками этого нечеловеческого противостояния. Отчего-то Бен сильно сомневался, что то, другое Нечто беспокоилось о такой мелочи, как жизни человеческих детишек, и делало все это ради города и его жителей. И уж точно не имело никакого отношения к Черепахе, в этом он мог поспорить на свою шкуру.       Во рту разлилась противная горечь. Как никогда остро он ощутил себя всего лишь инструментом в чьих-то безжалостных руках.       Ты помнишь, куда ведет дорога, выстланная благими намерениями, сынок?       Еще одно яйцо раскололось под его ботинком. Какое? Двенадцатое? Двадцатое? Он уже сбился со счета. Вот только раздавшийся вопль отличался от привычного, не такой громкий, более протяжный. Не вопль…       …а плач.       Бен замер, расширившимися глазами глядя на растекающиеся из-под ботика внутренности. Жгучая боль опалила пальцы, когда спичка догорела, но он лишь дернул рукой, едва обратив на это внимание. А в следующую секунду его скрутил еще один рвотный спазм, заставив согнуться пополам.       С трудом распрямившись, Бен прислушался, и вскоре, за грохотом собственного пульса в ушах, расслышал тихий, едва различимый вой множества голосов.       «Они чувствуют, они все чувствуют, Господи, спаси и помилуй меня! Смерть других, их страх и боль — не понимают до конца, но осознают, что происходит что-то плохое и непоправимое. И знают, что они на очереди. Но все, что они могут — это рыдать от ужаса. Потому что… потому что они…»       Они всего лишь дети.       — Проклятье… Проклятье, — Бен вздрогнул от звуков собственного голоса, хриплого и словно какого-то чужого, и с силой ударил кулаком по стене. — Проклятье!       Боль пронзила запястье, это помогло ненадолго отгородиться от сонма нечеловеческих голосов.       Такую пользу ты хотел принести? Убив сотню детей, ты сделаешь мир лучше, сынок?       Бен с силой зажмурился, чувствуя, как на глаза невольно навернулись непрошеные слезы.       — Нет… Нет… Пожалуйста, только не это!       Но он уже не мог отмахнуться от этого понимания. Не мог перестать слышать. Не мог заставить себя не думать об этом. Легко уничтожать все эти яйца, когда воспринимаешь их как некое абстрактное зло, продолжение исторгшего их монстра. Но все в один момент заканчивается, стоит осознать — в каждом из них заключено маленькое, живое и разумное, пусть и нечеловеческое, дитя.       Он всегда любил детей. Жертвовал деньги в приюты и различные благотворительные организации. Помогал жертвам стихийных бедствий. Ездил в бедные страны в качестве посла доброй воли — не очень часто, правда, потому что все же не был настолько известен, да и его работа плохо сочеталась с чем-то иным. И всегда мечтал завести семью и много-много собственных ребятишек. Да только время шло, а он все никак не мог найти ту единственную, по которой тосковало его сердце, а взять в жены нелюбимую женщину и невольно сделать ее из-за этого несчастной ему не хотелось.       А теперь выходит, что жестокая Судьба с самого начала уготовила ему роль детоубийцы? Жить дальше, быть может даже все-таки обзавестись детишками, но до гробовой доски помнить, сколько крови — нечеловеческой, но все же крови — на его руках?       Чем же они тогда лучше Оно?       Бен опустил руки и обреченным взглядом проследил за вереницей яиц. Он слишком хорошо знал ответ — ничем.       Не выполнить свой долг означало предать память Стэна и Эдди. Но выполнить его…       Выполнить его для Бена Хэнскома значило только одно — стать самому чудовищем.       Этот мир все эти миллионы лет прекрасно существовал по соседству с Оно. И даже если таких городков, как Дерри, станет больше — человечество все равно никуда не денется. Они думали, что Нечто желает блага мирозданию, но так ли это на самом деле?       Детям нравится ощущать себя героями. Они принимают концепцию общего блага и жертвенности с радостью, потому что сами плохо понимают, что такое смерть. Но Бен уже давно не был ребенком, пусть и ощущал себя им не так давно. Все равно его жизненный опыт никуда не делся.       И этот опыт твердил — все самые ужасные вещи делали, как правило, те, кто искреннее верил, что это сделает мир лучше, чище и добрее. И если смерть Оно и детенышей Оно сделает жизнь в Дерри спокойнее, то кто знает, как именно подобное аукнется более глобально? К чему в итоге приведет?       Хищники, как правило, защищают свою территорию, сынок. В том числе от других хищников, особенно тех, которые могут попросту все выесть подчистую.       Бен обхватил себя руками, чувствуя, как крупная дрожь сотрясает все тело. Это неправильно. Все, что он сейчас делал было ошибкой от начала и до конца. И он не хотел, о, как же отчаянно, до зубовного скрежета не хотел, чтобы его жизнь наполнилась смыслом, только если он станет безропотным исполнителем чьей-то чужой воли.       Из глубины тоннеля до ушей донесся отчаянный, полный боли вопль. Что ж, похоже, Паучихе скоро придет конец. Спасать Оно Бен не собирался ни за какие сокровища мира, да он и не смог бы при всем желании, но зато в его силах было кое-что другое.       Бен решительно двинулся вдоль каменистой стены, то и дело подсвечивая себе путь спичкой. Он не знал, что станется с Биллом и Ричи, выживут ли они, но отчего-то все сильнее крепла уверенность, что — да, его друзья непременно выживут. И если он просто оставит яйца здесь, то они, возвращаясь, их точно заметят. И обязательно захотят помочь их уничтожить.       Наконец, когда Бен уже практически отчаялся, мерцающий свет выхватил небольшую нишу в каменной стене. Как раз то, что нужно. Накатывающий со всех сторон волнами плач тоже стих — кажется, детеныши ощутили его изменившиеся намерения и успокоились.       На ощупь яйца оказались горячими, твердыми и слегка влажными. Давя в себе очередной приступ дурноты, Бен принялся перетаскивать и осторожно укладывать их в нишу в несколько рядов. Он сильно подозревал, что большая часть из них все равно не выживет, ведь они просто вывалились наружу, их никто не откладывал, но теперь был шанс, что некоторые все же проклюнутся.       Истошные вопли Оно стихли как раз в тот момент, когда Бен уложил в нишу последнее яйцо. Что ж, по крайней мере у малышей теперь будет чем перекусить. Быстрым движением он скинул с плеч плащ — и очень сильно порадовался, что додумался надеть именно его, а не куртку — и накинул его на яйца сверху, маскируя их слабый свет.       После чего развернулся и принялся в полной темноте ждать возвращения своих друзей.       А когда спустя чуть больше четверти часа они покинули логово, именно Бен предложил остальным помечать свой путь небольшими лоскутами собственной одежды, чтобы после иметь возможность вернуться и поднять на поверхность тело Эдди, дабы после захоронить его как полагается.       Никто из оставшихся в живых Неудачников, включая Беверли, так и не узнал, что через неделю возглавивший поисковый отряд Бен не только помог спасателям отыскать тело Эдди Каспбрака, но и вскрыл меленькую деревянную дверцу, которую захлопнул Ричи.

***

      «Нужно было заставить этого проклятого пилота посадить самолет! Сымитировать сердечный приступ, в конце концов, если бы он оказался вдруг твердолобым упрямцем!»       Лишь эта мысль крутилась в голове Бена, и кроме нее во всей вселенной не существовало больше ничего.       Он не ощущал собственного тела, не слышал ни единого звука, видел лишь тьму прямо перед собой. И не дышал.       За свои пятьдесят лет он летал столько, сколько обычным людям и не снилось. Чего стоили только пятничные перелеты из Англии до любимого бара в Хемингфорд-Хоуме и обратно. И это не считая пилотирования личного «лирджета».       И потому, когда ближе к концу взлета самолет несколько раз ощутимо тряхнуло, Бену это крайне не понравилось. Однако стюардесса с милой улыбкой заверила его, что они просто попали в турбулентность, и у пилота все под полным контролем.       «Интересно, когда одна турбина загорелась, а другая смогла работать только вполсилы, отчего мы камнем понеслись к земле, эта идиотка тоже сказала бы, что это — турбулентность?»       Злость на миг пронзила сознание яркой вспышкой и тут же погасла. Сейчас уже не было никакого смысла злиться, разве что на себя.       Пилот, похоже, оказался из тех, кто уже не относил себя к новичкам и искренне считал, что повидал в этой жизни дерьма, хотя на самом деле только-только перестал быть желторотиком. Будь на его месте новичок — он непременно развернул и посадил бы самолет, чтобы провести диагностику и перестраховаться. По-настоящему опытный летчик, к слову, поступил бы так же, как и новичок.       Но, увы, пилот слишком понадеялся на себя. Конечно, как только турбина загорелась, он повел самолет к аэропорту Бангора, надеясь совершить экстренную посадку, да только не успел.       И сейчас Бен вновь и вновь корил себя, что не проявил должную настойчивость. Он понял, что далеко не все благополучно, но не хотел лишний раз пугать Беверли и детей, а потому понадеялся, что все обойдется.       Не обошлось.       Беверли…       Не зря у его жены были не самые хорошие предчувствия с самого утра. Но она очень сильно хотела повидаться с Биллом и Одрой, а потому отмахнулась от них.       И Бен так сожалел, что не смог взять ее за руку в тот миг, когда осознал — все уже кончено.       Одно хорошо — перелет был вечерним, и их дети заснули, вымотанные тяжелым днем сборов. Они, хотя бы, не испытали весь этот ужас.       Даже сейчас мысль о детях отдалась легким теплом.       Десять лет назад он был одиноким и несчастным холостяком, позабывшим свое прошлое и свою любовь. Он ни за что не поверил бы тогда, что к пятидесяти годам у него будет обожаемая жена и целых пять чудесных ребятишек.       Они с Беверли сошлись еще в Дерри. Билл Денбро был ее первой любовью, но Бев прекрасно понимала, что их проведенная вместе ночь скорее дань прошлому, а не задел на будущее. С Беном все вышло иначе: надежнее, крепче, основательнее.       Беверли рядом с ним наконец ощутила себя счастливой, а большего Бену и не было нужно. Однако судьба решила порадовать его еще больше, и вскоре после свадьбы Бев забеременела.       Первенца они не сговариваясь назвали Уильямом.       Через два года на свет появились двойняшки — Элен и Диана. Еще через два — крепыш Николас. А всего восемь месяцев назад Беверли подарила жизнь прекрасному малышу Даниелю (Бен поначалу хотел назвать его Эдвардом или Стэнли, но вскоре решил, что нарекать ребенка именем погибшего друга идея не самая удачная).       Врачи, да и сам Бен, конечно же сильно беспокоились за здоровье Бев. Все же дать жизнь пятерым малышам за довольно короткий срок, да еще и после сорока лет — это колоссальная, более того, крайне опасная нагрузка для организма. Доктора, честно говоря, и вовсе считали подобную плодовитость в таком возрасте едва ли не чудом.       Впрочем, вопреки опасениям, и Беверли, и все ее дети чувствовали себя прекрасно.       Бен был по-настоящему счастлив впервые за много лет. Кто же знал, что все оборвется так быстро?       [Бенни…]       Голос… Жуткий, гулкий голос обволакивал его, буквально ввинчиваясь в разум. Казалось, он доносился сразу отовсюду.       [Бенни…]       Вдруг со всех сторон полился свет — яркий, отвратительный, выжигающий все на своем пути.       Мертвый.       Бен завопил, если бы мог, зажмурился, закрыл руками уши, лишь бы отгородиться от этого света и этого голоса. Да только он по-прежнему не ощущал своего тела. Нельзя кричать, если у тебя нет рта, нельзя закрыть глаза, если нет век, и уши не заткнешь, потому что нет рук и, собственно, самих ушей.       Впрочем, раз он теперь мертв, так и должно быть, верно?       [Ты не мертв, Бенни,] — в странном, нечеловеческом голосе явственно проскользнула насмешка. — [В моей Вечности нет таких понятий, как жизнь и смерть.]       «Я… я не понимаю…»       [Вспомни.]       Разум в тот же миг словно пронзило тысячей раскаленных игл. Воспоминания хлынули неукротимым потоком, и Бен ощутил себя маленькой песчинкой, которую затягивает в бурный водоворот.       Он вспомнил свое детство, Генри Бауэрса, истинные причины смерти своих друзей. Вонь канализационных тоннелей, зелено-желтый свет логова. Окутанные паутиной стены и вереницу светящихся яиц, размером никак не меньше страусиных. И Оно.       И в тот же миг голос перестал быть незнакомым. И одновременно с этим Бен ощутил собственное тело. Сияние мертвых огней пронизывало его насквозь, делая плоть полупрозрачной. Он видел под кожей сосуды, кости, нервы. Жуткое зрелище, да только из-за обрушившихся на него воспоминаний рассудок словно бы враз разучился бояться.       [Побочный эффект. Скоро пройдет,] — неожиданно любезно пояснило Оно. — [В противном случае ты бы лишился рассудка.]       — Ты… Билл убил тебя. Как?       [Билли очень старался, но недостаточно,] — в голосе Оно послышались отчетливые нотки ярости. — [Но не будем об этом. Если ты, конечно, все еще хочешь жить, Бенни.]       — Разве ты не хочешь отомстить?       [Нет. Месть больше не имеет смыла. Она не принесет мне удовлетворения и только подвергнет опасности,] — теперь Оно вновь говорило спокойно, даже несколько отрешенно. — [К тому же, благодаря тебе у меня появились дела поважнее. Я в долгу перед тобой, Бенни. И, полагаю, пришла пора расплатиться по счету.]       — Но я же раздавил не меньше дюжины, — перед глазами Бена вновь ярко вспыхнули картины прошлого, отвратительные звуки, с которыми трескалась скорлупа яиц, плач умирающих детенышей. Нутро сковало раскаяние, смешанное с болезненным отвращением.       [Если бы все шло своим чередом, то чуть меньше дюжины бы и выжило. Но ты показал им, что такое смерть и страх. Ты, сам того не ведая, научил их ценить жизнь. Они не стали пожирать друг друга, как только вылупились, и не стали пожирать меня, более того, разделили свою энергию со мной. Без них моя смерть была бы неминуема. Мы все живы лишь благодаря тебе, Бенни. И посему ты тоже будешь жить. Жить и помнить.]       Бен завороженно смотрел на оранжевые переливы мертвых огней и не знал, что сказать. Он не был уверен, что рад спасению Оно от смерти, но не был и расстроен по большому счету. Более того, отчего-то крепла внутри уверенность: он не сделал того, чего от него ждали, но в то же время поступил правильно.       Вдруг нутро кольнуло тревогой.       — Постой! А как же… как же моя семья?       Ужас тут же темной волной начал подниматься внутри. Он-то будет жить, но как же Беверли? А его дети? Неужели он проведет оставшиеся годы оплакивая их?       [Они тоже будут жить,] — Оно явно наслаждалось страхом Бена, но не стремилось приумножить его. — [Ты сохранил жизнь моим детенышам — я сохраню твоим. Смотри. Чувствуй. Иди к ним.]       Свет вокруг засиял ярче, а потом рассыпался на множество искр. Все тело налилось свинцовой тяжестью, веки закрылись сами собой. Словно со стороны Бен увидел горящее поле. Тут и там были разбросаны искореженные обломки, и если присмотреться, то наверняка получилось бы рассмотреть и куски человеческих тел. Но он не стал вглядываться.       Рядом с пылающим полем тянулось шоссе, ведущее в Дерри. Оттуда уже неслись, заливая ночную дорогу красно-синими отсветами сигнальных огней, полиция, пожарные и парамедики.       По другую сторону шоссе трава почти не пострадала. В нескольких десятках метров от дороги располагалось небольшое озеро, и на берегу его, по пояс в воде, лежало несколько человек. Мужчина, в котором Бен с некоторым опозданием узнал самого себя, прижимал к груди двух шестилетних девочек, рыжеволосая женщина рядом судорожно стискивала в объятьях младенца, а между ними находился восьмилетний мальчик, который бережно обнимал своего четырехлетнего брата.       Все семеро лежали неподвижно, но явно были живы и целы. Честно говоря, они больше походили на семью, решившую дружно вздремнуть жарким полднем, а не на людей, чудом выживших в авиакатастрофе.       [Прощай, Бенни.]       Бен еще успел рассмотреть большой красный воздушный шарик, чью нить крепко зажимал в кулачке Николас, прежде, чем видение заволокло туманом.       Внезапно в нос ударил сильный запах гари. Холод пронизывал нижнюю часть тела. Вдалеке послышались отчаянные завывания сирен, а куда ближе — треск горящего дерева и легкий плеск воды.       Бен с трудом открыл глаза. И вместо мертвых огней увидел над головой звезды.