Его имя.

Его имя кричали единицы. Он стоял на поле битвы, окружённый зловещей, дребезжащей в раскалённом воздухе аурой войны, и слушал ароматы густой крови, смешанные со слезами. Его имя отдавалось на устах товарищей хрустальным звоном, разносящимся на крыльях надежды по всей округе, и возносилось ввысь в надежде стать услышанным Всевышними. Ладони парня, испещрённые глубокими мозолями от стальной рукоятки танто, крепко были сжаты вокруг двух длинных кинжалов, укутанных в тонкий слой вражеской крови, пока Его имя кричали десятки. Он обещал Чимину, что станет лучшим войном, способным защитить их семьи от любого зла, и на обучение боевых искусств мальчишка тратил годы. Сбитые колени, сломанные кости и разбитые надежды стать сильнейшим из всех существующих богов ни привели ни к чему, кроме глубокого чувства разочарования. Оно въедалось в лёгкие, пускало свои корни сквозь мышцы, разрастаясь огромным комом сомнений, и отравляло жизнь юному парню. Но затем Чонгук возвращался домой с изнурительных тренировок, где его неизменно ждали с нетерпением. Разбитого, растоптанного и одинокого. И разочарование уходило прочь. Когда началась война, вся деревня, стоя у порога их дома на коленях, рыдала в надежде заполучить согласие Чонгука на участие в боевых действиях. В глазах мирных жителей читался страх; необъятный груз своих жизней и надежд, возложенный ими на плечи сильного мальчишки с сияющими глазами, казался единственным возможным исходом. И парень согласился. Чонгук был совсем юн, когда вся деревня признала его своим героем, пришедшим от далёких предков в их скромный мир. Чимин молча собирал его в путь, не смотря в глаза возлюбленному. Он улыбался так тепло и устало, что на мгновение юному герою показалось, что в старшем сейчас с треском надрывается последний канат, держащий его на ногах. Когда Чимин передавал в руки Чонгука кинжалы своего отца, тонко наточенные и сияющие холодом крепкой стали, он дрожал. Чонгук не смог заставить себя взглянуть в чужие глаза, в которых рассыпался в это мгновение весь мир. Они казались обуянными холодными ветрами ледниками, высотой достигающими бескрайнего полотна небес; Мальчишка ушёл, оставив их позади и едва сдержав собственные слёзы. Но неизменно, раз за разом, Его имя кричали сотни. Он с трудом стоял на ногах, утомлённый многими часами битвы, его длинные волосы путались и застилали собой мокрые веки, пока парень, обученный убивать не вопреки, но во имя собственных идеалов и целей, из последних сил отбивался от вражеских стрел. Казалось, что конец близится: дыхание триумфа над противниками ощущалось всеми фибрами хрупкой души Чонгука, и его эхо огромной птицей разносилось по округе, прямиком к союзникам мальчишки, заполняя их сердца яростной решимостью вернуться этим вечером домой. Когда кровь последнего вражеского солдата была орошена по холодной земле, пропитывая собой почву и питая растения густым красным соком, его имя кричали тысячи раз, повторяя снова и снова два коротких слога. И Чонгуку казалось, что они победили. — Малыш! Ему казалось, что он вернётся домой. — Чон Чонгук, не закрывай глаза! Он улыбался, когда представлял, как Чимин прижмёт его к своей груди, захватывая каждый сантиметр сердца и тела мальчишки в свой тёплый плен. — Не смей покидать меня, чертов трус! Последний удар противника, казалось, сбил всех союзников Чонгука с толку. Ослабшая рука выпустила из своего стальной хватки катану, и мужчина в чёрной маске испустил свой последний вздох. Его стеклянные глаза пристально смотрели в спину юному герою, с насмешкой прищуриваясь. Вся деревня на мгновение стала безмолвна. Чонгуку казалось, что он не потерял слишком много крови... — Ты не имеешь права оставлять меня, Чон Чонгук. ...Но среди единиц, десятков и сотен кричавших его имя людей, он услышал лишь один знакомый голос. — Я люблю тебя, Чимин. Когда Чонгук издал свой последний хрип, на его устах застыла улыбка. мальчишка был вознесен людьми из деревни подобно самому почитаемому богу, а на его надгробном памятнике были вырезаны кинжалами крылья. Чимин был уверен: Чонгук, ставший героем, наконец достиг небес.