h.o.m.e.

Home A place where I can go To take this off my shoulders Someone take me home

Каждое раннее утро встречало Осаму депрессивной серостью октября, а он встречал его, кутаясь по самую макушку в ватное одеяло, не находя в себе сил подняться, чтобы закрыть окно. Его комната — царство холода, его квартира — пустота без конца и края, а в глазах ледники, о которые бьются Титаники, что останками оседают на самом дне его легких, наполняя их бесконечным страданием. Только вот он, как однажды произошло с сигаретами, пристрастился, и больше его это не задевает. Возможно. Он бесстрашен перед ликом смерти и бесстрастен перед жизнью, что тяжким грузом прицепилась к его ногам, подобно кандалам, и заставляет нести себя, словно бремя. Он смотрит на мир, который его окружает, незаинтересованным взглядом, посеревшей радужкой, в которой не видно прежнего блеска, который обычно выдаёт жизнь в любом из пониманий этого слова. Ему больше не сладостен дым сигарет на кончике языка, потому что обещания не курить ему держать больше незачем, и никто не наругает и не позаботится о его здоровье, потому что курит неведомо какую по счёту сигарету за день, и жизнь ему тоже стала вновь не мила, потому что нет рядом того, кто мог бы наполнить серые будни красками, и он снова в чёрный одевается и погружается во мрак комнаты, чтобы его не заметили, запирается в себе намертво и боится, что не вынесет, потому что радость жизни познал, но позволил этой радости выскользнуть из неловких трясущихся пальцев и не собирать языком с щёк горчащие слёзы, не ловить губами признания и не прижимать к себе близко-близко, чтобы дышать было нечем, и хватает теперь пальцами воздух в ледяных судорогах, мечтая вернуться в то место, которое кажется ему домом. Каждое мгновение своего бытия он сносит стойко, потому что перестроить то, что рушится, проще, чем удерживать то, что с большой вероятностью упадёт. Но он пытался удержать до последнего. И никуда идти не хотелось, и пропасть хотелось, да так, чтобы о том, что он существует, забыли все и не вспоминали; потому что то, что уже разрушено, не боится сломаться сильнее под гнётом времени. А он только и ждёт того, чтобы его доломало, довело до ручки той двери, что выходит на улицу с самого последнего этажа самого высокого на планете небоскрёба, чтобы сделать шаг вперёд, наконец перейти ту грань, которая разделит его жизнь на «до» и «смерть», потому что та грань, которая делила бы на «до» и «после» была пересечена в тот момент, когда их губы встретились в первый раз. Самое сладкое «после» из всех, что когда-либо могло произойти в его жизни, — это наблюдать, как дорогой душе человек, такой уютный, в футболке на 14 размеров больше его собственного готовит им мясо на ужин, увлеченно отмеряя для него специи, или блинчики на завтрак, пока Осаму ещё спит; читать друг другу выдержки из книг, говорить на высокие и глупые темы, спорить друг с другом, даже если шуточно, пить кофе из одной кружки и замерзать на балконе вдвоём в пять утра, переминаясь с ноги на ногу босыми ступнями и делить сигарету одну на двоих, забывая о том, что у идиллии самое горькое послевкусие из всех. То самое послевкусие, когда, переворачивая сигарету в новой пачке или смотря на ровное время на часах, он понимает, что ему нечего желать, и сидит по ночам на улице, а днём слушает до дыр на сознании заезжанные песни и вяжет бесполезный красный пушистый шарф, который не имеет никакой ценности и который носить не будет, и обнимает пальцами висящее на шее кольцо, которое иногда обжигает воспоминанием грудную клетку, и внутри разразится пожар, который тушит слезами и никотином. Голова днями напролет болит из-за недостатка воздуха, потому что занимает всё своё время изнуряющими прогулками и не накрывает на солнце голову, чтобы жар сумел выжечь из сознания мысли и образы. Медленно убивает себя и делает вид, что не замечает этого. И ни в какую силу уже не верит: ни в бога, ни в любовь, ни в самого себя. Не верит, но всё равно ждёт, что чудо случится, когда сидят на одних качелях, когда смотрят друг на друга и молчат, но то, как смотрят красивые, ни на какие другие не похожие глаза, снова что-то в нем ломает. Под таким взглядом, как у Чуи, хочется под землю провалиться и никогда оттуда не вылезать, просто внезапно исчезнуть из поля зрения, потому что его взгляд такой до боли печальный и холодный, что у Дадзая слёзы на глазах наворачиваются. Потому что ему кажется, что Чуе на него глубоко наплевать, и вряд ли это изменится хоть когда-нибудь, но Осаму почему-то продолжает надеяться на обратное. Надеяться на то, что Накахара его полюбит, что поймёт, что шатен неспроста смотрит с нежностью и тоской, и ему станет стыдно. И Осаму отворачивается, потому что не может вынести, снова разочаровывается в себе и совсем немного в Накахаре, считая, что он упускает свой шанс быть счастливым здесь и сейчас; понимает, что навязываться неправильно, но всё равно делает это, совершенно эгоистично пытается заполнить собой, пытается вытеснить из Чуи человека, которого он любит. Эта история изначально была обречена на плохой финал. С того самого начала, когда Осаму спускался впервые к ждущему его Чуе, когда у него, одинокого, руки тряслись, потому что никто никогда не приходил к нему; когда грустил чрезмерно, потому что очень хотел увидеть, но не мог, а затем бежал к Чуе, стоящему под его окнами, кидался в объятия и дрожал. Был самым счастливым. Слепо доверился, ведь Чуя такой хороший, рассказывает о своей большой семье, пьёт чай с двумя ложками сахара и бьёт по рукам, когда Дадзай снова завязывает верёвочку чайного пакетика на ушке кружки. А потом приходит к нему и говорит, что им нужно прекратить. Осаму сначала отшутился, сказал, что всё в порядке, но провожал со слезами в глазах и слабостью в дрожащих руках, оставляя поцелуй на чужих губах, который оба назвали «прощальный», и в итоге прощальными становились все последующие. Потому что Осаму — эгоист, и ему так чертовски сильно не хочется отпускать того, кто потратил на него так много времени, кто открыл ему мир людей, которые будут не против видеть его. А сейчас он сжимает челюсти и стихи пишет, ему каждое слово посвящает и надеется, что Чуя оценит, но, читая одну из книг, пугается и расстраивается, потому что «поэзия убивает любовь». Его не согревает даже горячая вода, горячая настолько, что над ней клубится пар. Он дрожит и ощущает телом холод, потому что замёрзла его душа, и она словно и его сердце морозит, и кровь холодеет. А он даже переключиться на что-либо другое не может, потому что своё прошлое сжёг огнём зажигалки и, измазав в пепле ладони, стряхивал его и смотрел, как он рассыпается с ветром по миру. Самым печальным ему кажется то, что однажды он избавится так же от любого напоминания о Чуе, чтобы глаза не мозолили и душу не бередили, и без того уже перебитую. И лежит, положив руку на грудь, словно это поможет уменьшить скрежет, и дышать пытается, потому что воздуха не хватает, пока на другом конце трубки «абонент временно не доступен» и не хочет с вами говорить. И на этом моменте Осаму снова принимает в себя темноту, снова плотно задёргивает шторы и носит исключительно чёрное, носит траур по своей славной жизни, впервые сумев её таковой назвать, и перестаёт вглядываться в самые потаённые уголки комнаты, тушит звёзды, что зажглись на тёмной мантии его души, и отрекается от всех чувств, которые только можно представить, но всё равно какой-то частью себя страдает от того, что не может более ощущать. Погружается в депрессию, которая снова затянется на какой-то там срок, и из которой будет иногда желать выбраться, но не найдёт в себе сил на борьбу. И Солнце снова для него погасло.

— Целовать тебя, Чуя, — самое великое удовольствие в моей жизни. Твои губы — мой самый сильный наркотик, сильнее всех тех, что я когда-либо пробовал, и мне так хорошо, когда ты рядом, как никогда не было до этого, и когда я касаюсь тебя, а ты прикасаешься ко мне в ответ, я чувствую, что не один, чувствую, что могу доверять тебе и что ты примешь меня. Ты — мой дом, Чуя. И мне очень хочется вернуться.