Песчаные замки, надписи мелом

“Every time I try to live alone I find that I can't make it on my own So please Bless my dreams” ♫ Belinda Carlisle - All God’s Children

Утро Цоцо начинается очень рано и пахнет крепким кофе, при помощи которого отец пытается проснуться. Получается у него, откровенно говоря, плохо: Цоцо встает сам, бежит чистить зубы и только потом — на кухню, где гудит, как маленький, но никуда не взлетающий самолет, кофеварка. Отец зевает, читает что-то в телефоне, раздражается на какие-то глупости, которые видит в сети. Цоцо понятия не имеет, что там может быть такого — у самого на смартфоне только игры и общий детсадовский чат, куда скидывают расписание мероприятий. Отец в этом чате тоже есть, но никогда туда ничего не пишет. Цоцо лишь иногда сует ему под сонный нос телефон — смотри, сегодня родители будут поливать детей из шлангов, потому что жара такая, летняя, густая, спасения нет, — ты придешь? Спрашивает он скорее из привычки, чем ожидая услышать «да». И каждый раз думает, что больше этих вопросов задавать не станет — отец в глаза ему не смотрит, когда говорит «я занят». Цоцо и не обижается, потому что есть мама Ян-Ян, которая в прошлом году опрокинула на папу рыжего мальчика-иностранца (Цоцо не может запомнить его имя, потому что не выговаривает) целый таз воды. С ней весело, с Ян-Ян. И с ее мамой — крепкой, как приземистое дерево, которое держится за почву глубоко зарытыми корнями, не вырвешь, бойкой женщиной. Ян-Ян уже давно не спрашивает о его собственной маме, хотя Цоцо и не против о ней поговорить. Она красивая и шлет ему подарки на дни рождения из-за границы: всегда в обертках, в которых Цоцо ищет не сам подарок, а открытку, потому что там от мамы куда больше, чем из магазинных коробочек и сладостей. Пишет она всегда коротко, но тепло. Говорит: «вот приедешь ко мне». Цоцо не знает, когда приедет, но четко уверен — когда-нибудь. Сегодня начинается осень и его последний год перед школой. Это волнительно, хотя Цоцо и не думает, что школа чем-то сильно будет отличаться от детского сада. Он уже знает пару десятков ханьцзы и быстрее всех в группе называет цвета радуги на английском языке. Сначала не получалось: Цоцо все понять не мог, как такое может быть, чтобы «синий» какие-то другие люди, по ту сторону материка, называли иначе. Это ведь синий! Му Цин объяснил: люди живут очень далеко от нас, для них то, как ты говоришь, непонятно, нужно приспосабливаться. Цоцо хотелось увидеть других людей, которые говорят совсем иначе, и они с Му Цином долго смотрели ролики про путешествия. Какие-то языки казались Цоцо грубыми, лающими, как собачьи склоки в переулках, какие-то — мелодичными, только песни на них распевать, иные — четкими, округлыми, как бусины, если сыпать их из ладошки на пол не все сразу, а медленно. Маму свою Цоцо почти не помнит в лицо такой, какой она была рядом. Бывает, просыпается среди ночи, открывает на телефоне, дыша через рот, отчего губы и язык пересыхают, фотографию и смотрит долго, чтобы успокоиться: не потерялось еще. Другие дети говорят, что мамы теплые, ласковые, мамы куда сговорчивее отцов. От них вкусно пахнет цветами и имбирем. Цоцо не с чем сравнивать — так пахнет мама Ян-Ян. От отца легко уловить запах кофе без молока по утрам, а потом — какой-то магазинный, как в торговом центре, где мужчины сплошь в костюмах и при духах. А Му Цин редко берет его на руки, но Цоцо все равно чувствует, как он пахнет, — когда за ладонь хватает на бегу или когда утыкается лицом в рубашку, если есть настроение липнуть самому. От Му Цина пахнет осенью: свежестью улиц после дождя, тем самым моментом, когда думаешь: «хочется сладостей с корицей и тыквенными семечками» и зонтик закрываешь, потому что уже не льет с неба, а лишь капает с деревьев. В садике Цоцо не задерживается, потому что после у него — плавание, на которое никак нельзя опоздать, иначе тренер заставит лишний раз делать упражнение на задержку дыхания. Отводит его туда мама Ян-Ян, а забирает — Му Цин. Отец говорит, что ему просто по дороге, но Цоцо знает, где живет Му Цин, и что-то не очень сходятся в его голове путанные городские кварталы и отцовское «да ему рядом». Случаются праздники. Настоящие, не которые отмечены в календаре, когда взрослые не работают и водят детей в кафе поесть рисовые шарики в кленовом сиропе, а те, что вдруг возникают среди одинаковых дней, когда совсем не ждешь. В такие дни Му Цин берет его в студию, где много света, зеркал, пудрового запаха и девушек в скользящих тканях. Там он щелкает фотоаппаратом, и лицо у него в эти моменты интересное: глаза широко распахнуты, губы приоткрыты, и то и дело он голову вскидывает, смотрит снимки и говорит девушке в наряде, как ей встать и чуть опустить подбородок к плечу, и взгляд чтобы не в камеру, а как будто вниз. И вот так хорошо. А после они идут домой самой длинной дорогой — через парк. Про Му Цина спрашивают другие дети. Кто-то даже говорит: «какой у тебя папа!». Цоцо всегда поворачивается посмотреть на Му Цина, отвлекаясь от игры, и не возражает. Папа его занят на работе с утра до ночи, а у Му Цина, как вроде принято говорить, «гибкий график», и пускай ребята думают, что хотят. В детском саду на родительские дни Му Цин никогда не появляется, даже если может. Это как будто какая-то грань, которую они не переступают. Цоцо знает, что они с отцом друзья, при этом не помнит своей жизни вне этой дружбы. Значит, зародилась она куда раньше, чем он сам. Плохо — когда отец с Му Цином ругаются. Думают, что он спит и не слышит, но Цоцо всегда прислушивается, накрывшись одеялом так, чтобы хоть одно ухо оказывалось снаружи. И постоянно всплывает его, Цоцо, имя. Кажется, Му Цин считает, что отец должен проводить с ним больше времени. «Это твой сын, Фэн Синь!», часто говорит он. И хочется вскочить, выйти в гостиную, где свет такой яркий, по сравнению с его комнатой, и попросить не ссориться. Папа работает. Много работает. А Му Цин — как открытки от мамы, когда важен не подарок, а то, что за ним стоит. Время с ним — счастливое. То, что Цоцо вспоминает чаще, чем правила написания ханьцзы или порядок цветов у радуги. А сегодня — первый день осени. После плавания Цоцо строит песчаный замок в парке и украшает его не успевшими еще покраснеть листьями. Смотрится не так красиво, как в октябрьские дни, но совсем уж не терпится. И пишет на асфальте цветными мелками, которые выпросил у Му Цина вперед скорого дня рождения: «Мама, все хорошо!». Ян-Ян советует нарисовать что-нибудь, но Цоцо нравится и так — все внимание на замке, а надпись просто дополняет, рисунок будет отвлекать. Когда начинается осень, это лучше, чем утро после новогоднего празднества. Воздух будто становится прозрачнее, жара отступает, а многие ребята возвращаются в детский сад после путешествий с родителями. Му Цин фотографирует и замок, и надпись. Получается красиво: будто «все хорошо» вытекает из замка, как речка из рва или змея из-под валуна в зоопарке. Цоцо сначала не хотел фотографировать — мама приедет и увидит сама, но Му Цин сказал: «дожди, размоет». Цоцо с ним уже позже соглашается: пусть у мамы тоже будет счастливый первый день осени, когда он отправит ей фотографию, а она посмотрит. И даже отец возвращается домой раньше обычного — с пакетиком молочных конфет и бутылкой сладко пахнущего, как цветущая слива, напитка. Му Цин сначала отказывается, но потом все же остается у них, когда приводит Цоцо. Цоцо переписывается с Ян-Ян, шелестя фантиками от конфет и внимательно следя, чтобы не залезть в кучку, которую приготовил для Ян-Ян: принесет на следующий день, и она обрадуется, покраснеет от удовольствия. В этом и есть смысл подарков — чтобы люди краснели, потому что им приятно. Му Цин с отцом не ссорятся — о чем-то негромко разговаривают, кажется, смотрят новые фотографии из студии. Там у Цоцо есть любимая — где девушка в ярко-красном платье держит рукой высокий каблук черных туфель и смеется, теряя равновесие, потому что стоять ей приходится на одной ножке, как балерине в хрустальном шаре. И снимок случайно получился — когда Му Цин не говорил ей, как встать и как смеяться, оно как-то само вышло, но он успел щелкнуть камерой вовремя. У Му Цина много красивых работ. Цоцо до сих пор помнит, какой праздник был, когда его взяли на фотосессию с лошадьми. Вот где нельзя было сказать, куда руку поставить и как взгляд сделать — животным все равно на снимки, они смотрят, как им хочется, и бегут навстречу ветру, только солнце блестит на лоснящихся сильных спинах и длинных гривах. Из своей комнаты Цоцо выбирается поздним вечером, потому что никто не пришел к нему и не выключил свет, как обычно это случается. На плазме в гостиной — вовсе не фотографии девушек в красивых платьях, а сайт с домиками у озера. Цоцо хмурится, разглядывая экран, смотрит на раскрытый поверх вкладки браузера сентябрьский календарь. Отец спит на диване сидя, обнявшись с маленькой вышитой подушкой и уткнувшись носом Му Цину в плечо. Му Цин, в свою очередь, что-то молча читает в телефоне, хотя взгляд у него тоже сонный и какой-то уставший. Но лицо спокойное, расслабленное, так что Цоцо тихо подбирается поближе и подлазит под руку, потому что сейчас можно, и сейчас это будет ласково и приятно. — Ты чего не спишь? — тихо спрашивает его Му Цин. Цоцо трет нос об его рубашку, потому что волосы у Му Цина длинные и всегда забранные, но по вечерам он их распускает, чтобы не болела голова, и от них щекотно. — Пить захотелось. — Завтра твой папа будет с тобой солидарен. — Почему? — Вина много выпил. Поймешь лет через десять. Нет, лучше — пятнадцать. Цоцо хихикает, хоть шутка и странная. От Му Цина пахнет, как от напитка, который принес отец. Снаружи идет дождь, и в гостиную веет свежестью из приоткрытого окна. — Я думал, вы смотрите фотографии. — Мы их уже посмотрели, — отзывается Му Цин и откладывает свой телефон на журнальный столик, где стоят полупустые бокалы. — А это что? — Цоцо показывает на открытый сайт с домиками. — Озеро, — говорит Му Цин. — Там можно строить песчаные замки побольше, чем тот, что ты соорудил сегодня. — А мы туда поедем? — Да. Но, когда твой папа тебе об этом скажет, сделай вид, что удивлен. — Хорошо. — У Цоцо сердце бьется сильнее и чаще, потому что никуда раньше они не ездили, в отличие от других детей в его группе. — А ты поедешь с нами? — А ты бы хотел? — Да! — Значит, поеду. Цоцо укладывается на коленях Му Цина так, чтобы доставать до отца, но не беспокоить его, а только чувствовать тепло. Как будет здорово, если он, наконец, отдохнет. И как здорово уже сейчас — что наступила осень, и у Му Цина вышли прекрасные фотографии, и у него много вкусных конфет для Ян-Ян, и папа не ругался вечером, а говорил тихо, а порой вообще молчал, когда из комнаты Цоцо слышал только, как звякают бокалы и как смеется Му Цин. А он редко смеется. Они так и сидят какое-то время, пока Цоцо не понимает, что Му Цин тоже уснул, устроив голову поверх виска отца. Цоцо снова смотрит на экран с домиками у озера, на календарь сентября и думает, как хочется отправить еще одно сообщение маме. Он осторожно, чтобы не разбудить отца и Му Цина, делает фотографию, извернувшись на его коленях. Это не песчаные замки и не надписи мелом, которые смоет дождь. Дождь уже идет, а они в сохранности, есть и будут, но все равно хочется запечатлеть и отправить маме, снова повторившись: «Мама, все хорошо». И это уже явно не просто надпись цветными мелками, потому что мама отвечает: «Ну наконец-то», а Цоцо не понимает, что она имеет в виду. Но еще раньше, чем ему можно будет пить вино, обязательно поймет.