You hate me, I don't care

      С наступлением сумерек в Скарабии становится тихо. Все ученики разбрелись по своим комнатам, как того велел деспотичный Калим, смотрящий с жгучим холодом в глазах на каждого студента, будоража не самые приятные чувства к себе в своих подопечных.       Джамиль также уходит в свою комнату, но прекрасно знает, что жестокий Аль-Асим не отправится сегодня как обычно к себе. В пустой голове старосты Скарабии гуляет чертов ветер. Калим не ощущает ни одной своей мысли, весь разум заволокло туманом, сознание беловолосого проваливается в мягкую обволакивающую пустоту. Тело явно подчинялось чужим приказам: холодный тон был абсолютно чужд Аль-Асиму, как и колкий лед во взгляде рубиновых глаз.       Юноша заходит без стеснения не в свои покои, видит Вайпера, который явно его ждал, судя по приглушенному свету и зажжённым по углам палочкам благовоний. Вот только всё это самому Калиму ни к чему. Терпкий запах кардамона, смешанного с кедром, оседал горечью на языке. Но Аль-Асим не замечал яркого запаха, не замечал ничего совсем, в голове была только одна установка, затмевающая сознание, застилающая разум.       Глава Скарабии опускается послушно на колени перед тянущим губы в ухмылке Джамилем. Чужая горячая рука едва уловимо касается подбородка, и Калим поднимает голову, смотря пустым взглядом в лицо, сокрытое капюшоном.       — Такой покорный, что глаз не отвести, — раздается тихий почти змеиный шепот, — Был бы еще таким всегда…       Но Калим даже бровью не ведет — подчиняется властному шепоту в своей голове и аккуратно касается губами чужой руки, покрывая поцелуями тонкие пальцы, пока Джамиль с легким злорадством следит за тем, как покорен беловолосый.       В голове мрак абсолютный и непроглядный, сознание Аль-Асима тонет в теплом тумане, не желая просыпаться. А пока тело выполняет нашептываемые кем-то установки, он скользит языком по пальцам, обхватывает один губами и позволяет схватить свой язык.       — Интересно, будь ты в сознании, как бы ты реагировал на происходящее, а, Калим? – с долей издевки говорит Джамиль, зная что останется неуслышанным.       Аль-Асим стягивает штаны с Джамиля, двигается методично, равномерно, _безжизненно_. Если бы староста Скарабии добровольно и в сознании оказался в этой ситуации, то, подняв взгляд на Вайпера, увидел бы чужую самодовольную улыбку, знаменующую превосходство «слуги» над своим «господином».       — Каково это, быть в таком унизительном положении? — усмехается вице-староста Скарабии, проводя пальцами по чужой щеке, пока Аль-Асим разбирается с чужим нижним бельем, — Жаль только, что ты мне не ответишь правдиво: безвольная марионетка сейчас в моих руках. Жалкий, глупый Калим, — хмыкает, а после выдыхает глубоко, когда горячие губы касаются плоти.       Беловолосый прикрывает глаза, размеренно двигает головой, беря во всю длину, пока Вайпер не заводится окончательно, не хватает безвольного парня за волосы, задавая необходимый темп. Калим приоткрывает глаза, поднимая пустой взгляд на Джамиля, закатывает их, когда приходится расслабить горло, чтоб подчиниться рваному и быстрому темпу, задаваемому шатеном.       Аль-Асим давится буквально, задыхается, но продолжает подчиняться. Жмурится, когда вязкое и липкое семя стекает с щек, губ и подбородка, проглатывает часть, смотрит затуманенным взором на раскрасневшегося, но явно довольного собой Джамиля.       — Как же очаровательно ты выглядишь, — хрипло смеется Вайпер.       А утром Калим ничего не вспомнит. Проснется в своей постели, чувствуя, как неприятно саднит горло, и может быть, спишет все на то, что вчера выпил много холодной воды. Даже не догадываясь о том, что произошло ночью.