Шрамы

       Глэм и Вики встречаются довольно продолжительное время, но никто так и не рассказал ни о своём детстве, ни о каких-то переломных моментах, после которых они стали теми, кем сейчас являются, не заходил как то диалог на эту тему, да и вторгаться с допросами никто ни к кому не хотел, неприлично как-то, к тому же, если надо выговориться, они всегда могут положиться друг на друга, негласный договор.        Они сидели на скамье в парке ранним вечером, проветривали мысли после большой вечеринки, на которую их пригласили. То есть, пригласили только Вики, а она в свою очередь потащила туда Глэма за компанию. Тем для разговоров не было, повисло неловкое молчание, которое так и хотелось прервать, но просто нечем, только девушка начинала набирать в лёгкие воздух, чтобы что-то сказать, но в тот же момент замолкала, не находя слов, чтобы начать хоть какой-то разговор.        Через пару минут, которые длились довольно долго, рыжеволосая обратила внимание на напульсники мужчины. Она никогда не видела его без них, может быть рукам всё-таки нужен отдых от украшений или типа того? И девушка решила спросить, дабы разбавить тишину.        — Слушай, а ты когда нибудь их снимаешь вообще? — спросила девушка, показывая на напульсник, что находился на правой руке.        — А…Да, конечно, перед сном, а так, обычно я всегда в них, — пожал плечами блондин. Конечно же он их снимает, что за вопрос?        — А ты можешь их снять… Руки наверное устают каждый день носить украшения на себе?        — Нет, нет, всё отлично, — начал отмазываться блондин, а потом стал переводить разговор на другую тему, — Как тебе вечеринка? Тебе понравилось хоть?        Он явно что-то скрывал, да и в принципе, всегда был каким-то скрытым, особенно если речь пойдёт о прошлом, когда он рассказывает что-то из подростковой жизни, то это обычно, смешные и глупые рассказы, но свое детство, включая этот же подростковый период, он, почему-то, счастливым назвать не может.        — Глэм, мы, конечно, обычно не затрагиваем такие темы, но можешь ли ты сделать сейчас исключение и рассказать о том, что прячешь от меня? — с нежностью и настойчивостью одновременно попросила Вики молящими глазами.        Блондин тяжело вздохнул. Последнее чего он хотел, так это показывать свое исполосованное в страшных шрамах запястье. Не только из-за того, что не хотел пугать байкершу, хотя по этой причине тоже, ещё мужчина просто напросто не хотел возвращаться в те воспоминания, рассказывая обо всем этом, ему больше приятно настоящее, чем тягучее прошлое.        Вики увидела шрамы Глэма. На самом деле, он мог бы их скрывать до самой своей кончины, все-таки не в его манере о прошлом говорить, но отказать девушке он не мог, да и было бы бесполезно: рано или поздно, она бы все равно докопалась до правды. Шрамы могут украшать людей, но полосы, оставшиеся от деревянной линейки за много лет, под это описание уж точно не подходят.        — Офигеть… — полушепотом смогла сказать Вики. У неё не было слов, то есть они были, но материться сейчас она не хотела, — Ты резался что-ли, дурак?        — Я родился в довольно строгой и аристократичной семье музыкантов, в семье, где от девушек ничего особенного не ждут, а мужчины должны опекать весь дом. Густав — мой отец, учил меня играть на скрипке. Да, это хорошо, когда отец тебе помогает, но… — Глэм ненадолго замолк, чтобы подумать, как было бы правильно выразиться, — У него были… Немилосердные методы наказания. Раньше, за каждую фальшь во время игры на скрипке, я получал линейкой по запястью, потом стал получать за неправильные ответы, а после за каждую оплошность. Так, иногда моя рука могла выглядеть… Никак… Мне было запрещено заниматься чем-то кроме музыки и рисования. Поэтому, я не считаю своё детство чем-то хорошим, хотя, возможно, мне даже повезло, ведь кому-то ещё хуж…        — Глэм, ты дурак. Не обесценивай свои проблемы, если кому-то было хуже, это не значит что у тебя всё отлично, — перебила рассказ мужчины Вики, — У нас у всех есть не самые счастливые моменты в жизни, о которых не хочется вспоминать, но иногда ими стоит делиться, чтобы стало легче, к тому же, ты всегда можешь мне довериться.        Блондин хорошо скрывал эмоции, многолетняя практика, так сказать, но рассказывая и вспоминая весь тот ужас, что тогда творился с ним, контроль терялся, слезы сами, поневоле, начинали течь на лицо. Слушать, как человек старается не поддаваться эмоциям во время своего не самого весёлого, мягко говоря, рассказа — ужасно. Это та смелость, которую обычно недооценивают, вы не всегда можете открыться человеку о том, что сильно вас ранило, вы не всегда можете быть уверены: пожалеют вас или посмеются и втопчат в землю, а потом расскажут об этом всем знакомым. Но Глэм смог.        Вики больше не находила правильных и каких-то супер философских слов, дабы поддержать блондина, поэтому девушка просто молча обняла его, в попытках как то успокоить. Ей надо было переварить всю информацию, что она получила. С какой-то стороны, наверное, не стоило начинать этот разговор, что так затронул Глэма, но… Когда выговариваешься, чаще всего становится легче на душе и в теле, освобождаешься от тяжести прошлого, от тяжести секретов и вдыхаешь свободной грудью.        Глэм успокоился довольно быстро. Неловкое молчание вновь вернулось. Было уже довольно поздно, фонари ярко светили, а луна была скрыта где-то за облаками.        — Тут рядом есть небольшая забегаловка, пойдём навернем шаурмы? — предложила Виктория.        — Конечно, я не против, — Глэм улыбнулся. По искренне улыбнулся.        Как же ему повезло с Викторией, он не представляет, что делал, если бы не она. Если нужно, он готов пережить все заново по пять раз, только бы вновь встретиться с ней, заключить в крепкие, наполненные нежностью и любовью объятья, а на ухо прошептать не первое и не последние напоминание: «Я тебя люблю»