Ромашковый чай

      Они с Трандуилом никогда не были особенно близки; да что там, они и встретились впервые всего пару дней назад, но когда новый король лесных эльфов приходит к нему после длинной череды похорон, Элронд не удивляется. Ведь порой так важно просто помолчать с тем, кто понимает.       — Чаю? — вежливо спрашивает он.       — Да, пожалуй, — это — первый раз, когда он слышит голос Трандуила. И он…странный. Да, определенно.       Глухой, и в то же время мелодичный, тягучий словно патока и отрезвляющее холодный. Но, отчего-то, этот голос Элронд понимает. Понимает каждую интонацию, каждую ноту его звучания, просто понимает, почему.       Отточенным движением он разливает кипяток по маленьким фарфоровым чашечкам, ставит на поднос вместе с сахарницей и молочником, а после осторожно опускает на деревянную столешницу.       Трандуил не кладет сахара, не наливает молока, заставляя Элронда удивленно приподнять брови.       — Осторожно, горячий, — тихо предупреждает эльф, но тот уже подносит чашку к губам, делая большой глоток даже не поморщившись. Нолдо недоуменно смотрит на него, прежде чем наткнуться взглядом на пустые, остекленевшие глаза.       И, вспомнив яркие изумруды сына Орофера, сверкающие когда-то яростным пламенем, почувствовать, как на плечи опускается тяжелое осознание, придавливая его к земле. Ну конечно, он понимает причины. Это довольно просто на самом деле, если умеешь смотреть и видеть. Видеть то, что так хотят скрыть от чужих глаз.       — Как ты справляешься? — хрипло спрашивает лихолесец, отставляя чашку в сторону. — Ну знаешь, со всем этим. — Он проводит плечом и наконец поднимает взор, упрямо глядя в глаза визави.       — Мне трудно, — признание вырывается неожиданно, но Элронд чувствует как туго натянутый узел внутри расслабляется. — Сначала всегда трудно, так все говорят. Надеюсь только, что со временем все пройдет.       О чем думает в этот миг его загадочный собеседник? Элронду на мгновение кажется, что он знает это, отвечая твердым взглядом и подбадривающе кивая.       — Не верю я в это, — отрешенно качает головой Трандуил, устало прикрывая глаза. — Не верю, что это когда-нибудь пройдет. Что боль исчезнет.       — Это нормально — горевать. — Элронд прикусывает губу и аккуратно наливает молоко в своей чай, берет в руку чайную ложку и размешивает.       Один раз по часовой, один против.       — Знаешь, моя жена погибла в этой войне, — вдруг говорит новый король Лихолесья, заставляя Элронда замереть на миг. — У нас был сын. Маленький совсем… Я не знаю, как скажу ему об этом. Не знаю, как вообще смогу посмотреть на него. Слишком уж он на нее похож. Я просто не могу. Как вообще можно сказать ребенку, что его nana и daerada умерли?       Зеленые глаза смотрят равнодушно, холодно, со странным мертвенным блеском, что Элронд видел во взоре Гил Галада, прежде чем война началась. Помнится, он спросил своего сюзерена тогда о причине этого взгляда, спросил неужели тот думает, что они проиграют. Он много чего лишнего наговорил в того, пребывая в напряжении ожидании.       Нет ничего страшнее ожидания. Тянущегося, бесконечного, как казалось, угнетающего. Гораздо проще быть в самом эпицентре событий, с головой погруженным в жар битвы, а не…ждать, ждать чего-то неизвестного, страшного и неизменно неизбежного.       Именно в тот день он впервые увидел Орофера и Трандуила. Они были похожи, — это было первое, что он подумал. Похожи, не как отец и сын, а как братья. Одинаковая идеально прямая осанка, вздернутый подбородок и рука на рукоятке меча.       Но вот только было в Орофере что-то, чего отыскать в его сыне Элронд не мог, как ни старался. Орофер был королем. Тем ярким, сверкающим лидером, за которым идут, которому верят без малейшей тени сомнения. Трандуил был не таким.       Если Орофера можно было сравнить с Солнцем — горячим, необходимым как воздух, любимым всеми, горящим, то Трандуил был бы Луной. Холодной, отстраненной, далекой и зачастую необъяснимой.       Этот Трандуил, сидящий сейчас пред ним с серой кожей, опущенной головой и погасшими глазами, Луной больше не был. Тенью, легким отблеском прошлого, но не больше. И это отчего-то тревожило. Наводило странное чувство обреченности, решенности.       Кажется, он неловко пробормотал ему слова утешения, заверил, что все будет хорошо, но вот только они оба прекрасно знали, что Элронд лжет.       Потому что сам не верит, потому что ему тоже невероятно страшно, потому что когда впереди целая вечность, нет ничего хуже, чем остаться одному, потеряв того, кто действительно был дорог.       Но он должен был сказать так, и Трандуил немного понимал его в этом.       Больше они друг другу не сказали не слова, пусть Трандуил и покинул его покои лишь когда горизонт окрасился первыми алыми лучами. Чайник опустел, молочник был полон лишь до половины, сахарница осталась нетронутой, но матовый блеск в зеленых глазах побледнел, а карие чуть зажглись привычным живым светом.       Когда, столетиями позже, Элронд отсылал Лесному королю приглашение присоединиться к Белому Совету, то получил лишь вежливых отказ, запах рябины на пергаменте, бутыль алого вина и странного посыльного, с пылающим огнем во взгляде, внешностью Орофера и повадками Трандуила, с необъяснимой усмешкой на губах назвавшегося Леголасом.       Тот отчего-то поблагодарил его, не назвав причины, и ушел, оставив после себя терпкий аромат зеленой листвы, дождя и ветра.       И тогда Элронд с рассеянной улыбкой подумал, что рядом с холодной Луной Эрин Гален вновь воссияло горячее Солнце.