Рассвет ночи

Ты можешь закрыть глаза на те вещи, которых не хочешь видеть, но ты никогда не сможешь закрыть своё сердце для тех вещей, которых не хочешь чувствовать.

Неизвестный автор

***

      Когда Лави наконец выпадает свободная минута, он сразу же направляется в комнату Канды и запирает за собой дверь. Заметив его, Канда замирает на месте, глядя на Лави так, словно видит привидение, а затем порывисто делает два-три шага вперёд — но останавливается, словно не зная, что делать дальше.       Лави чувствует то же самое — его мысли не заходили дальше того, чтобы увидеть Юу живым. И теперь, когда мечник стоит перед ним, Лави не вполне уверен, как поступить. Это не значит, что его разум пуст, как чистый лист — он всё-таки Книгочей, и его мозг никогда не знает, как остановиться, напротив — сейчас больше тысячи мыслей теснятся в его голове, кружась, не замолкая, сливаясь в единое размытое пятно. Слишком многое произошло, пока он и Книгочей находились в плену у Ноев, — и даже тренированному уму трудно собрать воедино и систематизировать информацию в отчаянной попытке превратить её в знание.       Минула всего пара часов с тех пор, как Лави вернулся в Орден. Комуи — обеспокоенный, взволнованный, но счастливый видеть Лави живым — принял его у себя в кабинете и, решив помочь ему заполнить пробелы, начал с того, что передал Лави папку с документами.       Там было подробно описано всё, что касалось программы «Вторые экзорцисты» — даже то, чем Книгочей предпочёл не делиться с учеником. Чем дальше Лави читал, тем хуже ему становилось: да, люди его не заботили, однако он осознавал, что играть с их жизнями, как это сделал Орден — неправильно.       Закончив чтение, Лави вернул папку Комуи — когда-то он хотел узнать и понять Канду, однако теперь жалел о том, что ему открылась горькая правда. Но худшее ждало впереди — Комуи рассказал ему о пробуждении Алмы Кармы, об истинном пробуждении Четырнадцатого... Обо всём, что случилось, когда Тысячелетний Граф затеял свою игру и вовлёк в неё Алму, Канду и Аллена.       Лави отвёл взгляд от лица Комуи, решив смотреть куда угодно, только не в глаза мужчины, полные стыда, ненависти и отвращения к самому себе, — в случившемся не было его вины, однако Ли до сих пор чувствовал ответственность. И даже если Лави было мучительно больно думать, что он никогда больше не увидит Канду, то теперь, наконец освободившись, глубоко внутри он осознавал, что разорвать все связи с Орденом было для Канды лучшим решением.       Но Комуи ещё не закончил — мужчина рассказал ему, что Канда вернулся и, получив кристаллическую Чистую Силу, отправился на поиски Аллена.       Лави был потрясён до глубины души, услышав всё это — на время напрочь позабыв о лично перенесённых страданиях, — и когда Комуи сообщил, что Канда сейчас в штабе, Лави, более не теряя времени, встал и вышел, не думая о хороших манерах.       Он испытал молчаливую благодарность за то, что Комуи не стал ни о чём расспрашивать.       И вот он здесь — Канда стоит перед ним, шок и облегчение читаются на его лице, однако экзорцист по-прежнему не сокращает расстояние между ними. Лави всё тот же, однако кажется, что с тех пор, как они виделись в последний раз, прошла вечность — так много всего изменилось...       Всё и ничего проносится в его голове. Лави ступает ближе к нему. Каждый шаг эхом отдаётся в тишине комнаты; наконец он прижимает ладонь к груди Канды — прямо над ненавистным символом — и на долгое мгновение застывает в таком положении.       Лави очень медленно расстёгивает белую блузу — Канда напрягается от прикосновения, но не протестует, понимая, — и та вскоре падает на пол, обнажая белую кожу и чёрные линии, придающие ей нечеловеческий вид. Пальцы рыжего пробегают по татуировке — после Ковчега она значительно разрослась, расползлась множеством тонких тёмных линий. Теперь их осталось всего несколько, но они толстые — плотные, чёрные, как ночь без звёзд.       Тик-так.       Ладони Лави сжимаются в кулаки, когда он слышит тиканье невидимых часов — нет способа узнать, как много или мало времени осталось. Человеку даётся только одна жизнь, наполненная печалью, радостью, всем, что он для себя выберет — или, по крайней мере, так должно быть.       Вместо того, чтобы протестовать, Канда позволяет Лави разглядывать отвратительные чёрные линии его татуировки и касаться их. Скрывать их в любом случае нет смысла — даже если это зрелище причиняет боль им обоим. Одна рука Канды медленно обвивает шею Лави, пальцы другой он запускает в рыжие пряди — он отчаянно скучал по этому ощущению, хоть никогда не признается в этом.       К удивлению Канды, Лави вскоре отрывает взгляд от татуировки и, крепко сжав руку мечника чуть ниже локтя, тянет её вниз. Канда уже намеревается гневно зарычать в знак протеста, но прикусывает язык, когда взгляд Лави останавливается на отметинах.       Большие пальцы Лави скользят по стигматам. Одновременно с этим он поднимает голову, чтобы посмотреть Канде в глаза в первый раз после их разлуки много лун назад. Вместо того чтобы закатить истерику, закричать, он просто спрашивает:       — Почему?       Отчего-то одно это слово обжигает сильнее, чем рыдания Линали и гнев Мари. Канда смотрит на стигматы, метки, которые он теперь разделяет с этими отвратительными Ноями. Истинная причина — причины — то, в чём он никому не признался вслух, и едва смог признаться самому себе где-то в глубине сознания.       — Я разбудил Ноя Аллена, — медленно объясняет он. Четырнадцатый проснулся, когда он пронзил Аллена Мугеном — в конце концов, ненависть Ноя к Чистой Силе за пределами понимания. Даже если Канде не нравится Гороховый Стручок, часть его по-прежнему чувствует себя виноватым, и он многим обязан этому идиоту. Кроме того... — И я...       Синие глаза встречаются с зелёным, и Канда, на миг запнувшись, изменяет формулировку, которую собирался произнести:       — На этот раз я решил стать экзорцистом.       Ответом ему служит тишина — вместе с едва заметной дрожью рук и потрясённым, понимающим, но грустным взглядом зелёного глаза.       — Лави...       Канда замолкает, когда чужие пальцы сжимают его голову, и приоткрывает рот, позволяя умелому языку толкнуться внутрь, зубам — прикусывать достаточно небрежно, чтобы пустить кровь. Лави не хочет слышать ни об Алме, ни о том человеке, не хочет знать, как много они значат для Юу, не хочет понимать, как много он сам значит для Юу, и — самое главное, — он не желает слышать имя, которое больше не является его именем.       Канда отвечает на поцелуй с той же яростью — с самого начала чувства для них были под запретом, а теперь они и вовсе могут позволить себе гораздо меньшее. Война всё ещё продолжается, Граф намерен захлопнуть ловушку и стереть людей с лица земли, а экзорцисты готовятся к финальной битве — велика вероятность того, что выживут немногие, и в глубине души Канда почти уверен, что его время закончится раньше, чем наступит мир. Лави тоже понимает это, и медленно осознаёт собственные обязанности Книгочея и их значимость — хотя полагал, что знает всё.       Они почти на ощупь добираются до кровати. Канда падает на матрас первым, Лави — следом за ним. Их рубашки уже на полу, остальная одежда вскоре отправляется к ним — теперь их разделяет лишь кожа, но и этого, кажется, слишком много. Ногти Канды впиваются в плечи и спину Лави, оставляя за собой алые линии, ногами он притягивает рыжеволосого ближе к себе — зубы Лави впиваются в шею Канды, оставляя кровоподтёки, пальцы скользят по татуировке вниз, к бёдрам, крепко сжимают их.       Лави не спрашивает, всё ли в порядке — ему плевать, хотя у них по-прежнему нет смазки и прошло уже несколько месяцев. Они оба тяжело дышат, их члены трутся друг о друга и стремительно твердеют. Канда выгибает спину, всем видом говоря ему, чтобы он наконец занялся делом.       Хотя, быть может, Лави не так безразличен, как хочет думать — потому что, толкнувшись в жаркое, плотно сжавшееся вокруг его члена нутро, он на мгновение останавливается, размеренно дыша и внимательно смотря единственным глазом на экзорциста под собой.       Канда старательно делает вид, что ему совсем не больно, что он не зажмурился, что отрывистый вскрик не сорвался с его губ.       Поэтому Лави ждёт, позволяя ему привыкнуть: вылизывает и покусывает кожу шеи, сжимает рукой его член, надрачивая в рваном темпе — достаточно, чтобы отвлечь, стимулировать, вернуть возбуждение. Затем он начинает двигаться. Руки вновь сжимают белые бёдра, оставляя на коже синяки.       Мало-помалу удовольствие вытесняет боль, — и вскоре они оба задыхаются и стонут, неловко сталкиваясь зубами при поцелуях. Их тела движутся синхронно — жёстко, быстро и отчаянно, — и скоро, слишком скоро, они кончают, достигнув пика почти одновременно.       После оргазма оба чувствуют себя опустошёнными и пытаются восстановить сбившееся дыхание. Вытащив член, Лави, не удержавшись, снова целует Канду. Реальность начинает подталкивать его мозг к действию, к мысли о том, что следует сделать — однако он ещё не хочет отпускать.       Они разрывают поцелуй, и повисает неловкое молчание. Пальцы Канды скользят по шее Лави, ладонь последнего бездумно гладит шелковистые чёрные волосы. Когда Канда поднимает голову, Лави делает вид, что ничего не замечает. На этот раз всё именно так — Канда тянется к нему, а Лави не отвечает.       Но, в конце концов, это не имеет значения. Они всегда молчали, когда не должны были этого делать — всегда обходили стороной то, что было по-настоящему важно.       И, однако же, Лави не может подавить дрожь, когда Канда касается его шеи языком. Медленно ведёт им от впадинки между ключиц выше, к челюсти, прихватывает губами пульсирующую под кожей жилку.       Лави едва ли не всхлипывает. В глубине сознания мелькает смутное удивление — когда Канда успел научиться подобному?.. В мозгу невольно всплывают воспоминания о том, что поначалу Канда категорически не желал прикасаться и принимать чужие касания. Что ж, они прошли долгий путь от случайной связи на одну ночь — как давно это началось...       Это то, о чём Лави определённо не хочется думать. Ни о том, как сильно они изменились, ни о том, как сильно они изменили друг друга — особенно теперь, когда всё это подходит к концу.       Поэтому вместо того, чтобы позволить своим мыслям бежать по кругу, он сосредотачивается на настоящем и притягивает Канду ближе. Они садятся на кровати в считанных дюймах друг от друга. Губы Канды всё ещё прижимаются к шее Лави, а руки Лави скользят по спине экзорциста, притягивая его ближе — так близко, как только возможно.       Канда ёрзает, поудобнее устраиваясь на коленях Лави, и рыжеволосый вновь толкается в любовника, ощущая, как жар плотно смыкается вокруг его члена. С искусанных губ Канды срывается тихое шипение, хотя теперь ему почти не больно — в конце концов, внутри влажно после предыдущего раза.       Лави начинает двигаться — медленно, не решаясь ускорять темп. На этот раз он хочет в полной мере насладиться моментом — хочет, чтобы Канда знал, что он дорожит им, несмотря на все его недостатки. Конечно, с Кандой нелегко ладить: он никого и никогда не подпускает близко, в нём всегда присутствует кипящий гнев и ненависть — но лишь на первый взгляд. Даже если Канда говорит, что ему плевать на остальных, он всё равно не бросает их погибать, а принимает смертельный удар на себя. Что до гнева — это просто защита. Лави потребовалось много времени, чтобы осознать это, и в конце концов ему удалось.       Канде тоже потребовалось время, чтобы понять, что скрывалось под маской Лави — конечно, он всё ещё знает о Книгочее-младшем очень мало, знает, что Лави — всего лишь одно из множества имён, однако он увидел и почувствовал его истинное лицо, о существовании которого Лави и не мыслил.       Канда подмахивает бёдрами навстречу Лави. Их руки переплетаются, касаясь, лаская всё, до чего только могут дотянуться, губы прижимаются к губам, к коже. Темп медленный — когда-то они думали, что не могут позволить себе подобного, потому что это означало бы эмоции, которых они не имели и не желали иметь... Однако теперь они преодолели это, — или, скорее, им уже всё равно.       Но, к сожалению, всё рано или поздно заканчивается. Темп убыстряется, давление нарастает, в комнате становится жарче, стоны и тяжёлое дыхание заполняют пространство. Перед кульминацией Лави, с нажимом проведя языком по мочке уха Канды, собственнически выдыхает:       — Кончи для меня, Юу.       И Канда подчиняется, кончая с именем Лави на губах.       Лави кусает Канду за надплечье, желая оставить метку, которая бы не исчезла к утру. Конечно, способность Канды к регенерации оказалась весьма полезной для них обоих — на его теле никогда не остаётся следов, поэтому никто никогда не подозревал, что они делят постель. И всё же порой Лави хочется рассказать всему миру, что он трахает Канду, что Канда принадлежит ему, что между ними есть связь — которую, однако, ни один из них не может объяснить.       Но не похоже, что Лави — единственный, у кого взыгрывает чувство собственничества. Канда, одной рукой вцепившись в рыжие волосы, оттягивает его голову назад, а свободной ладонью закрывает ему глаза. Затем он рывком подаётся навстречу, заставляя Лави, уже находящегося на грани, беспомощно застонать.       — Твоя очередь. — Он прижимается губами к шее Лави в коротком поцелуе и шепчет, обжигая кожу горячим дыханием: — Кончи для меня.       Рвано толкнувшись ещё пару раз, Лави спускает глубоко внутри. Имя Юу срывается с его губ едва ли не вскриком.       Они пытаются отдышаться, невольно снова встречаясь взглядами. Они никогда не позволяли себе произносить имена друг друга в подобные моменты: не хотели, чтобы кто-нибудь услышал, узнал, и — самое главное — это было слишком интимно.       Ещё одно негласное правило, нарушенное ими — но на этот раз куда более значимое, чем любое другое.       И всё же, когда они падают на матрас с невольной улыбкой на губах, преследуемые тьмой и невысказанными словами, они ничего не говорят — просто засыпают в объятиях друг друга.

***

      Лави просыпается посреди ночи, понимая, что одна его рука покоится на теле Канды. Он не сдвигается ни на дюйм, не желая будить спящего любовника. Лави не в первый раз видит Канду спящим, однако неизменно находит его таким же красивым, как и впервые. Канда прекрасен всегда, но сейчас — особенно: сейчас на его плечи не давит тяжесть обязательств, нельзя увидеть теней, плещущихся в кажущемся сердитым взгляде, и призрак лотоса не нависает над ним.       Очень немногие люди способны заметить эти тени — не в последнюю очередь потому, что Канда создал себе репутацию человека, которому наплевать, живы окружающие или умрут, холодного, бесчувственного ублюдка. Лави — один из этих немногих; и, более того, он тоже видел его истинное лицо, о котором не догадывается сам Канда.       Но — несмотря на то, что Канда может думать по этому поводу — Лави знает, чему был свидетелем, и... Он считает это чудесным.       Лави прекрасно знает, что ему не следует думать о подобном — он должен быть лишь сторонним наблюдателем. Наследником Книгочея. Лави скрипит зубами: старик, по всей видимости, предвидел подобное развитие событий, однако не остановил их. Почему он не велел им разорвать эту связь, пока не стало слишком поздно — вот что удивляет Лави больше всего. У него нет ответа — и теперь он никогда его не получит.       Лави знает, что ему следует делать, но вся беда в том, что он не хочет отпускать. Рыжеволосый сопротивляется желанию притянуть Канду к себе и положить голову ему на плечо, сопротивляется порыву разбудить его и сказать, что, несмотря ни на что, у него есть чувства — чувства, которых не должно было возникнуть. Лави крепко зажмуривается, желая понять, как они дошли до подобного. Он хочет поговорить об этом, хочет найти решение, но такового не существует.       Вместо этого Лави отдёргивает руку от Канды и скатывается с кровати. Не обращая внимания на колющие в сердце невидимые иглы, он нашаривает свои вещи, одевается и смотрит на экзорциста, упиваясь зрелищем, убеждаясь, что оно никогда не покинет его память — то немногое, что он наотрез отказывается забыть.       Лави прощается молча — Канда проснётся, произнеси он хоть слово, — поворачивается спиной к экзорцисту и направляется к двери, не сводя с неё глаз. С каждым шагом очередная игла пронзает его якобы несуществующее сердце.       Когда ему остаётся всего пара шагов, знакомый голос останавливает его:       — Лави?       Лави закусывает губу и крепко зажмуривается. Ему не хотелось уходить молча, однако так — ещё хуже. Вместо того, чтобы пуститься в пространные объяснения — что было бы вполне в духе того жизнерадостного Книгочея-младшего, которого знает каждый в Ордене, — он смотрит перед собой, сжимая руку в кулак так крепко, что ногти впиваются в кожу, и коротко отвечает:       — Теперь — Книгочей.       В тёмной комнате воцаряется тишина. Она убаюкивает их, так же, как и Лави, не желая отпускать. Проходит некоторое время, в течение которого ни один из них не двигается, однако в конце концов Лави оборачивается — хотя и лишь наполовину — потому что ему необходимо увидеть выражение лица Юу.       Канда смотрит на него тёмными, пронзительными глазами. Может, он и не очень умён, но он уж точно не идиот. Не нужно быть гением, чтобы понять, что, пока они были в разлуке, старый Книгочей умер — вероятно, от рук Ноя — и не оставил Лави иного выбора, кроме как продолжить его дело — вне зависимости от того, готов его ученик к тому или нет.       Экзорцист чувствует, что с языка может сорваться что-нибудь жестокое, однако сдерживает себя. Лави лишь идёт по пути, который избрал для себя давным-давно, и он никогда не хотел вмешиваться в его судьбу. Кроме того, глядя в единственный зелёный глаз Лави, Канда осознаёт, что тому больно, — и не хочет причинять ему ещё большие страдания, как бы нелепо это ни звучало.       Они молча смотрят друг другу в глаза, погружаясь в глубины чужого сознания. Они знают друг друга достаточно долго, чтобы понимать, что большую часть времени в словах — а порой и в действиях — нет необходимости.       И всё же... Лави хотелось бы, чтобы Канда что-нибудь сказал — заставил бы его остаться. Одно слово, и он не сможет уйти — достаточно будет даже протянутой руки. Лави знает — он примет предложение без раздумий и не оглянётся.       Однако Канда этого не сделает, потому что — Лави знает — ему не плевать. Если Лави останется, то сойдёт с пути, который решил избрать — бросит свою мечту, предаст своего учителя. Нет, Канда не попросит его о подобном.       Но это не значит, что происходящее не причиняет мучительной боли.       Бросив последний взгляд на возлюбленного, Лави поворачивается спиной к Канде и, сделав два оставшихся шага к двери, открывает её и выходит. Когда дверь захлопывается, Канда остаётся сидеть на кровати — одна рука сжимает простыни, другая, стиснутая в кулак, прижата к груди поверх татуировки, — делая вид, что слеза не скатилась по щеке, упав на матрас, и что боль в груди, в сердце, связана лишь с проклятием, которое наложил на него Орден. Лави стоит по другую сторону двери, положив голову на руки, говоря себе, что ощущать, как сердце рвётся из груди, метафорично и слишком по-человечески — неподобающе для Книгочея. У Лави могли быть чувства, однако он являлся лишь одной из множества масок — а теперь должен остаться лишь Книгочей.       Лави — Книгочей — знает всё это, и когда он наконец добирается до комнаты, которую делил со своим покойным учителем, то, прислонившись спиной к закрытой двери, сползает вниз и смотрит на тёмное, пустое помещение. Он подтягивает ноги к груди, кладёт голову на колени и старательно пытается дышать ровно. Слёзы жгут глаза.       Он Книгочей. Он — наблюдатель, ему нет ни до кого дела, люди — просто чернила на бумаге.       Но если это и правда так — то почему, почему ему так больно?