И в алом плещется закат

В дождливую пору колокольчик на подвеске соломенной амегасы совсем не звенит, заглушённый шумом неустанной воды. Он только напрасно телепается на отяжелевшей мокрой нитке, от быстрого шага изредка неприятно касаясь лица. Кисаме старательно ищет ещё парочку причин ненавидеть этот головной убор, который, к слову, в такую погоду приходится не так уж и в помехе. Рядом с ним под пронзительными брызгами мокнет Учиха, который собственную амегасу непонятно где подевал уже какое-то время назад. По выходу из отправной точки мечник предложил напарнику свою, но тот дал понять ясно, что в благодеяниях нужды не испытывает. Широкоплечий нукенин хмыкает и прячет ухмылку в высоком вороте плаща, когда острым взглядом подмечает, как всемогущий гений Шарингана едва заметно подрагивает. Губы Учихи напряжённо сжаты: «Видимо, чтоб откровенно унизительно не стучать зубами», — с толикой злорадства в мыслях вновь усмехается Хошигаки. Мерзкая слякоть марает и без того перманентно грязный плащ, наливает кровавым доселе алые облака, тяжелит лёгкую ткань, что на самом деле и так непомерно тяжёлая, да заставляет ноги путаться в грязных складках. В такие моменты Учиха Итачи часто думает о вечном, о неискупимом бремени собственной вины и ничтожности жизни, да о том, что он заслужил её таковую, жизнь эту. Его напарник же, заботливо пряча дорогую сердцу Самехаду за отворотом плаща, истошно ругается самыми отборными словечками, клянёт богов и всё сущее за прескверные погодные условия. Итачи думается, что странный он, этот Кисаме: любит ведь воду, свою родную стихию… Иногда Учихе кажется, что мечник так пытается отвлечься от чего-то слишком серьёзного, не желает выдавать себя настоящего (напрасно же старается, Учиха видит его насквозь совсем без Шарингана) или пытается отвлечь самого Итачи от бесконечных раздумий и наконец заглянуть ему прямо в глаза, приспустив безразличия завесу… Второй вариант он откидывает практически сразу, ведь напарник — слишком хороший шиноби для сантиментов. Парень задумчиво утыкает свой взор в грязь, разглядывая бурые брызги слякоти. Мутные лужи жалобно хлюпают и рябят под сандалиями шиноби. В отместку мокрая обувь Итачи противно липнет к ступням, делится холодом и вновь погружает в воду. Хошигаки же на своём размашистом ходу в неуклюжей походке не намочил и носков: очень уж он ловко управляется со стихией, да и нет для нукенина класса-S ничего зазорного в том, чтоб сконцентрировать чакру в ногах и легко отталкиваться от водной глади. Учиха же намеренно пускает всё на самотёк, принципиально бездействует. Причём, не только в конкретной ситуации. Постоянно. Это со временем подмечает за ним напарник, но для осмысления этих действий ему понадобилось непозволительно много (по меркам скоротечной нукенинской жизни) времени. Теперь же Кисаме делает вид, словно не замечает этого — лишь дань уважения к напарнику и самозабвенным тайнам его души. По Учихиным длинным волосам стекает вода, протяжными струйками нахально проскальзывая под плащ. Его товарищ мельком оглядывает парня и, с какой-то сокрытой печалью, шумно выдыхает в холодный воздух облаком пара. Нет, Кисаме вовсе не жалеет Учиху (жалость его попросту недостойна), просто ему совсем неохота на следующий день тащить на себе бессознательное тело напарника: уж очень тот хлипок здоровьем в последнее время, обязательно сляжет с лихорадкой на утро — так заключает в мыслях Хошигаки. Итачи плащ великоват в плечах: кажется, он с недавно исхудал ещё больше и теперь походит на того самого мальчишку, что однажды с какой-то отчаянной отвагой переступил порог организации Акацуки. Зачем? Кисаме многого не знает, но о немалом догадывается. На фоне тусклой пустоши неба, из-под мокрых чёрных волос, что липнут к нездорово заострённым скулам, тонким губам и протектору, лицо Учихи выглядит болезненно бледным, даже серым, — совсем как неживой. Его ресницы опущены, а Кисаме про себя отмечает, что вообще не ощущает дыхания напарника, отчего прошлое сравнение вновь мерзко скребётся в голове. Итачи словно чувствует на себе краткий изучающий взгляд и устало, но непримиримо строго, подымает глаза, одарив мечника немым укором. Тот понимает без слов и тут же занимает своё внимание мутным краевидом, что, как мокрый след на запотевшем стекле, постепенно режет туманную кромку, расстилается перед глазами. Хошигаки осматривается по сторонам, оборачивается через своё массивное плечо и вдалеке видит сизую, чуть зеленоватую дымку; он глубоко вдыхает — и по лёгким приятной тяжестью разливается влажный петрикор. Впереди синевой мерцает зубчатая полоска елового леса, что во мгле словно сливается с небом и землёй, как ускользающая граница между несоприкасаемым. Суровый мечник Кровавого Тумана и правда беззаветно влюблен в дождливую погоду, просто не любит он признавать, что ему слишком многое нравится в этой жизни. Иначе та обретёт слишком много смысла и важности, а тогда уж не получится безо всякой заботы орудовать Самехадой на все стороны; тогда Смерть почувствует, будет тянуть и к нему свои костлявые пальцы. Кисаме и так слишком близко, остро чует её зловещую фигуру сзади, только притаилась она не за его спиной. Наверное, в прошлом Учиха слишком явно ценил жизнь? Только вряд ли свою… Капли неумолимо мельчают и редеют — не знающее пощады небо, видимо, решило передохну́ть. Оба путника плетутся неспешно, ведь они уже и так вымокли до нитки, а опаздывать им некуда, да и ждать их некому. С прежней апатией Итачи всматривается себе под ноги, в мокрую землю и грязь, пока что-то не заставляет его резко вскинуть голову. Он вздрагивает: чувствует присутствие знакомой чакры, но разум никак не может объяснить её наличие. В следующий миг его некогда безразличный взгляд встречается с густо-карими глазами милейшей девицы… Учиха замирает, чуть разомкнув губы — боится вдохнуть, чтобы наваждение не рассеялось. Его компаньон хищно ухмыляется девушке, но, обратив внимание на товарища, как-то поникши отводит свои рыбьи глазёнки. Он хорошо знает этот взгляд Учихи, что сулит тревоги из прошлого. Никто не смеет сдвинуться с места, оба молча друг друга изучают, а Кисаме умело изображает непринужденность, но краем глаза всё посматривает на девчонку. Очевидно, из любопытства, не более. Туман зыбко обволакивает, стирает её черты лица, но весьма кстати заполняет безмолвие. Морозный ветер колышет воздух и шаткую иллюзию спокойствия, а мокрые складки плащей, невзирая на неслабые усилия порыва, остаются непоколебимы. — Я искала тебя, Итачи. Я так долго ждала встречи… — в придыхании изрекает милая незнакомка, тем самым разбивая в осколки заветную тишину. Голос её мелодичный, лишённый той противной изнеженности высоких тонов, но немного хриплый, видимо, от долгого молчания. Хошигаки лениво моргает — ему видится знакомый расклад: сейчас Учиха отошьёт девчонку удивительно быстро, отчего мечнику даже немного обидно: хорошенькая ведь. В следующую секунду Кисаме в изумлении раскрывает рот, почти полностью обнажив частокол акульих зубов: Итачи-сан трепетно прижимается к хрупкой девице, словно в лихорадке, мелко подрагивая в плечах. Учиха в слишком личном жесте кладёт свою голову ей на плечо, и мечник даже слышит его сбитое частое-частое дыхание. Итачи нежно касается её мокрых волос, поглаживает, затем склоняется ниже и шепчет прерывисто, тихо, но Кисаме слышит: — Я надеялся вновь увидеть твои глаза только после смерти, а сейчас я тону в их безмятежной глубине, всё ещё находясь здесь, на твёрдой земле. Неужели я умер, так и не закончив самое важное? Ответь мне, юрэй, неужели я мог заслужить этот дар при жизни? — Именно ты вручил мне этот дар, мою жизнь, Итачи. В ту ночь ты не смог отобрать её у меня, а погрузил в Цукуёми. Должно быть, очень сильное — такого достаточно, чтоб человек не выжил, но… Сейчас я стою перед тобой, и я — настоящая! — в её тоне дрожит какая-то скрытая боль, а голос вполне осязаемо слуху надламывается. Хошигаки не имеет желания стать свидетелем слезливой драмы, да и выглядит всё как-то слишком лично, потому он тактично отворачивается, предварительно отдалившись на пару шагов. — Почему?.. Почему ты здесь? — лихорадочно вопрошает Итачи, касаясь её лица, словно убеждаясь вновь и вновь, что перед ним не мара. — Потому что я не умерла, а искала тебя всё это время, — девушка по-учиховски с надломом подымает уголки губ в печальной улыбке. — Расскажи мне всю правду, от начала и до самого конца, прошу, — ласковый, но приказ. Она не желает о таком вспоминать, отчего мнётся и бегло отводит глаза, но ему она непременно ответит. — Я ею не располагаю, есть только теория… — непозволительно кратко. Девушка подымает глаза, встречаясь с колючей тьмой в глубине зрачков Учихи, и тут же понимает, что нужно продолжить. — Возможно, действие техники смазалось из-за того, что я тоже носитель Шарингана… Я не знаю, что вдохнуло в меня силы, но наутро я открыла глаза. Я чётко осознавала, что произошло. Ко мне тут же пришло понимание, что я осталась совершенно одна в этом мире. Вокруг столько крови и смерти, а внутри у меня — пустота. Ещё никто не пришёл туда, чтоб разобраться, или никто и не хотел разбираться… Я сбежала, Итачи. Я поступила совсем не так, как нас учили в Академии. Мне было стыдно и страшно, но я не прекращала бежать сквозь жалкую паутинку своей прежней жизни. В неизвестность. Долго бежать. А потом я скрывалась и пряталась. Много чакры приходилось тратить каждый день, чтобы надёжно маскировать моё додзюцу, но позже это стало самой незначительной заботой. Я почему-то пыталась выживать изо всех сил. Мне было очень трудно, иногда даже слишком, чтобы спокойно спать. Я цеплялась за свою жалкую жизнь так крепко, как только могла, пуская в ход абсолютно любые способы. Как шиноби, мне порой приходилось браться за самую грязную и мелочную работу, но часто показывать свои техники на людях я не могла. Для куноичи, которая вынуждена скрывать своё ремесло, не так уж и много перспектив применить себя. Я больше не шиноби, но моя профессия не менее древняя. Дерево прячут в лесу, а женщину — среди сводов публичного дома. Там, под липким волоком взглядов, всем плевать на моё лицо и происхождение. Нет, не подумай, что я совсем не ценю, что ты оставил мне жизнь в качестве самого дорогого подарка и разбрасываюсь гордостью — всё почти прилично. Но иногда мне казалось, что я совсем сломлена: окончательно и вдребезги. Бывшие шиноби не нужны этому миру: мы не умеем жить, как все. И в такие моменты всё, что направляло меня и заставляло двигаться дальше — ясное осознание, что я нужна тебе. Может, звучит слишком самонадеянно и наивно, но я чувствовала это. Если я выжила, то моё предназначение ещё не выполнено. И… я думаю, что ты не случайно сохранил мою жизнь. Ты сделал так, потому что посчитал нужным, потому что мне ещё была отведена роль в этом спектакле. Значит, я обязана уплатить цену за твой дар: жить, не взирая ни на что, даже если приходится каждую ночь бить свою душу и тело в колючие осколки, сгорать заживо до едкого пепла, а наутро вновь собирать себя по частям. — Изуми… — мольба прощения горьким комком застревает у него между рёбрами и пронзительно вырывается наружу надрывистым кашлем. Девушка придерживает Итачи, ощущая, как его тело судорожно дрожит, слабеет в её собственных руках. Он дышит тяжело, рвано хватая воздух ртом при каждом втором вдохе, а девушка слышит лишь частый-частый стук собственного сердца. Когда приступ отпускает, а Учиха кое-как возвращает своему телу устойчивость, Изуми нежно обхватывает лицо парня руками, вглядывается ему в глаза и уверенно проговаривает: — Я пойду за тобой и помогу тебе. — Нет, — его тон по-прежнему не терпит возражений. В том единственном слове умещаются всё объяснение и причины. Изуми понимает и мысленно укоряет себя за поспешную глупость. — Я обещала быть всегда рядом, но мне не хватило сил, а теперь уже слишком поздно… — девушка печально склоняет голову, левой рукой аккуратно поправляя смольные пряди парня, что скользят вместе с каплями дождя по его влажной коже. — Не вини себя, здесь вся вина только на мне. — А ты не изменился… — Изменился. И ты даже не представляешь, насколько. — Я тоже изменилась, и мир вокруг нас неустанно меняется. Если мы не будем делать это одновременно с ним, то попросту не удержимся на этой земле, упадем. В реалиях шиноби, тот, кто падает, не имеет возможности встать. Всё меняется, разве не так? Итачи? — Мне жаль, но я должен идти. Мы увидимся позже. Дай мне сутки, — Учиха устало вздыхает, отводит глаза и, не дожидаясь ответа, в спешном движении отстраняется. — Где? — коротко, голос её полон решимости. Изуми неосознанно сжимает пальцы на мокрой ткани темного балахонистого рукава: умом понимает, но сердце всё никак не хочет отпускать. — Сорок семь градусов южной широты, сто пять восточной долготы, — он вытягивает из кармана сложенную вчетверо бумагу, вкладывает ей в руки, а Изуми её тут же безропотно прячет. — До скорого… — только и успевает прошептать девушка нукенину вслед, пока его силуэт медленно тает край горизонта. — Итачи-сан, Вы зачем ей координаты южного убежища назвали? — Кисаме спрашивает беззлобно, просто из любопытства. — Сейчас там никого нет. Я буду её там ждать через сутки. — Уверены, что управимся? — Уверен. — И дойти обратно успеем? — Выдвинемся по рассвету. — Ну, как пожелаете, Итачи-сан… Я Вам безмерно доверяю, знайте. Лишь бы мне не пришлось потом Вас по другое плечо от Самехады тащить, — и мечник с рокочущим хохотом демонстрирует хищно отточенные зубы. Учиха не отвечает, молча ступает вперёд, оставляя за спиной пустоши призрачной дымки и сомнения.

***

Одинокие капли зависают мелкой изморосью в тяжёлом воздухе — Изуми ждёт. Дождь, осмелев, оседает на непросохшей земле — девушка верит. Мелкие капельки ткут густую сеть в атмосфере — она знает. Холодное затишье каменных стен убежища рассекает далёкий раскат грома в преддверии затяжной грозы — надеется. Итачи придёт, Изуми уверена. Она грустно поджимает губы и прячет печальный взгляд за чуть влажными ресницами. Время течёт зыбким глевом, назойливо путая сознание. «А если с ним что-то случилось?» — всего одна крамольная мысль вынуждает дышать глубже и чаще. Волнение с упорством рвётся наружу, оттого девичье сердце будто норовит разбиться о рёбра. Девушка зябко кутается в собственных объятьях, слегка подрагивая то ли от промозглой погоды, то ли от собственной тревожности. Так проходит ещё какое-то время… Изуми замирает, на долю секунды забыв, как дышать. Сквозь блёклые тени от слабого света она без промедления узнаёт в худом силуэте того, кого так отчаянно ждёт. Итачи совсем бесшумно подходит ближе, девушка быстрым шагом идёт навстречу, пока не оказывается так близко, что друг от друга их отделяет только дыхание: её взволнованно учащённое, и его — приглушённо хриплое. — Ах, что же сделала с тобой эта жизнь, напрочь лишённая справедливости? — с горечью произносит Изуми, в нежном жесте очерчивая большим пальцем его, слишком отчётливо выделяющиеся на бледной коже, носослёзные борозды. Он, устало прикрывая глаза, ласково кладёт свою руку поверх её запястья. Куноичи невольно вздрагивает от колючего холода его прикосновения. Она подымает свою ладонь чуть выше, чтоб самой коснуться-ощутить Итачи до каждой мелкой детали: обрисовать глубоко залёгшие синяки под глазами и нездорово заострённые черты. Учиха молчит, а девушка ощущает подушечками пальцев, как трепещут его веки. Изуми резко отдёргивает руку, когда встречается с разительным контрастом его лихорадочно горячего лба. Она грустно поджимает губы и одаряет мужчину немым вопрошанием во взгляде. Итачи вместо ответа как-то безразлично пожимает плечами. Где-то на полу безучастно потрескивает керосиновая лампа: от единственного блёклого источника света в девичьих янтарных глазах Изуми Итачи видятся крохотные искорки. Они заря́тся, переливаются и манят прикоснуться к хозяйке этого таинства. — А ты стала… — Другой? — Очень красивой, — даже в полумраке девушка замечает, как его губы трогает искренняя улыбка. Мимолётная, но тёплая. Оттого ей на душе становится так светло, что сердце одобрительно учащает ритм в такт её мыслям. Изуми всего в пару мгновений сокращает расстояние между ними до ничтожных нескольких сантиметров, затем с готовностью и решимостью приникает к Учихе в поцелуе. Она, словно в предчувствии, и не думает медлить, слишком спешно разрушая все шансы на личные границы и возможности для хоть единого шага назад. Целует она тоже слишком исступлённо, отчаянно, будто в жажде, срываясь на болезненные укусы, пока не чувствует терпкую соль. Будучи неспособным даже нормально дышать, Учиха при всём желании не может ей ответить тем же. Но он в полной мере ощущает, как её поцелуй нещадно путает мысли, подкашивает ноги до мимолётных судорог. Всё ещё прибывая в затуманенном рассудке, Итачи с трудом видит в этой девушке ту самую, о которой он с болезненно светлым, теплым трепетом в сердце вспоминал, когда было слишком темно-холодно. Изуми не видит ничего, кроме сотен ярких вспышек перед глазами; она лишь слышит непомерно частое, глубокое дыхание на своей щеке, что постепенно выводит её из сладкого дурмана. — Я помню тебя тринадцатилетней девочкой. Да, ты и правда очень изменилась… — Здесь скорее не я изменилась, а мир вокруг стал другим. Я была слишком слабой, чтоб противиться этой волне, потому она захлестнула и меня. Многое с тех пор изменилось в нашем мире. Ничего не будет прежним. Так было и будет всегда. — Изуми, я тоже совсем не такой, каким ты меня запомнила. Славный Итачи из Конохи мертв уже давно. — Нет, сейчас передо мной по-прежнему именно он, только ужасно уставший и будто увядший безвременно. За что ты так не бережешь себя, Оникиири? Ты так измучен жизнью, — девушка склоняет голову, затем возлагает свои теплые ладони по обе стороны его лица, едва ощутимо касаясь холодной кожи. — Изуми, мои идеалы рухнули вместе с надеждами, целями и мечтами… Не моими надеждами и мечтами, они не мне принадлежали. Я больше не верю в справедливость, — мужчина шумно выдыхает и закрывает глаза. — Я осознаю, через что ты прошёл. И мне так жаль, что это всё свалилось именно на тебя… Это действительно нечестно, — куноичи в ласке пропускает сквозь пальцы его тёмные пряди. — Я бы безумно хотел, чтоб всё было совсем по-другому. Но так было правильно. Не надо жалости, Изуми. Я сделал этот выбор сам, теперь с этим мне и доживать, — он шепчет с неприкрытой горечью, но голос его удивительно твёрдый. — Как бы больно от этого мне не было, но я уважаю твой выбор. А ты заслуживаешь хоть немного тепла, как и любой другой человек, — Изуми преклоняется к Учихе ближе, чтобы почти невесомо обнять за плечи. — Тебе бы следовало ненавидеть меня. Я и твои мечты отнял, осквернил их своей тьмой. А твоя жизнь… Разве такую судьбу ты себе загадывала? А твои родные, Изуми? Именно я лишил их жизни, собственными руками и абсолютно осознанно. Ты понимаешь, о чём говоришь сейчас? — нукенин с горькой усмешкой отстраняется. — Я знала о намерениях клана. — И разве они все, даже женщины и гражданские, заслуживали смерти? Даже твоя мать, Изуми? Должен был быть другой способ остановить это. Неужели твои глаза уже не способны разглядеть истину? — Итачи, реальность жестока, и иногда, чтобы сохранить её хрупкий баланс, приходится чётко следовать её безжалостным законам, по-другому никак. Рано или поздно Учиха всё равно бы довели начатое до конца, потому что так заложено в нас Ками-самой. Ты это знаешь. Они сами погубили себя своей же тьмой в душе, — в попытке почувствовать подтверждение своих слов, девушка с удивительной проницательностью всматривается в его тёмные-тёмные глаза, но в чёрных бликах мглы не может разглядеть и очертания зрачков. — Ты не должна думать так. Выбор есть всегда. — А ты не должен взваливать это всё на свои плечи. Если бы не твоя рука положила конец клану Учиха, это непременно сделали бы другие люди по приказу сверху, в уплату наградив каждого когда-либо существовавшего Учиху бесконечным позором. После восстания не выжил бы никто. — В какой-то мере ты правильно говоришь, Изуми, но мою честь и совесть это уж никак не очищает. — Ты не должен нести это бремя один. — Тебе нет места рядом со мной, в моих реалиях, потому что ты по-прежнему очень дорога мне, — он договаривает прерывисто и сипло, после резко отстраняется, спешно отворачивается. Изуми лишь наблюдает, как судорожно дрожат его плечи под натиском хриплого кашля. В тишине от покатых стен звуки отскакивают пронзительно громко, разливаясь луной, отчего Изуми невольно ёжится. Ей действительно становится страшно, когда в следующий миг Итачи разворачивается к ней, встречаясь взглядом: глаза его бездонно-пустые, подернуты мутью, в уголках бесконечно прекрасных губ — застывшая кровь. Изуми смелая, ведь она — куноичи, она Учиха. Девушка всматривается в его лицо ещё какое-то время, пока не находит возможность ухватиться хоть за некое подобие эмоций. Брови сведены, глаза чуть прищурены, а губы сжаты плотно — кажется, Итачи скрывает не только душевную боль. Он ведь привык… — Я не напрашиваюсь, но позволь мне хоть иногда помогать тебе. Умоляю?.. — девушка нежно берёт его за руку, проводит пальцами от так неправильно узкого запястья и выше, по предплечью, под самый рукав плаща. — Уже всё решено и совсем скоро это закончится, — негромко вздохнув, нукенин качает головой. — Так несправедливо! Хотя бы по отношению ко мне. Ты ведь хотел, чтоб я была счастлива? — через расстёгнутый ворот плаща девушка запускает руки под ткань, оглаживает плечи Учихи, задерживая тыльную сторону ладони на ключицах. — Есть смысл только в «долго и счастливо». Ни то, ни другое я тебе дать не могу, потому считаю, что не имею права лишать тебя свободы. После всего, через что ты прошла, с моей стороны будет крайне гадко желать тебе счастья. Потому просто уходи. Ты навсегда останешься в моём сердце: живи и будь свободна, Изуми… Изуми из Конохи. Изуми слишком близко видела смерть, отчего теперь каждый миг её жизни налит удивительно яркими огнями жажды любви к бытию. В жгучих невзгодах её сердце закалилось-распалилось огнём, отчего теперь она всё ощущает пронзительно, остро, ярко — так, словно живёт последний свой день… Имея цель и желание, девушка ни за что ни отступится от своих убеждений. — Но, умоляю, дай мне хоть единственную возможность последний раз ощутить твою близость, — в ответ Итачи печально опускает глаза. Сначала он ищет нужные слова, чтоб отказать, но после теряет смысл этой затеи. Со стороны он видит себя бесконечно жестоким, потому напоследок ему хочется хоть в чём-то угодить дорогой ему девушке, чтобы лишь на мизерную каплю смягчить причинённую ей боль. Изуми осторожно поддевает застежку такого ненавистного им обоим плаща. Нукенин глубоко вдыхает в попытке расслабиться, поддаваясь ловким девичьим ладоням. Его тело измотано, он просто невыносимо устал — от тяжёлых миссий, от тревожных мыслей, воспоминаний, бесконечного обдумывания планов, болезни и жизни своей в целом. Едва удерживаясь на ногах, Итачи чувствует, что постепенно теряет ощущение равновесия. Он приобнимает девушку, а после просто оседает на сырые полы убежища. Куноичи бережно придерживает его, помогает кое-как расположиться более удобно, сама присаживается на согнутые колени с ним рядом. Мужчина дышит тяжело, прикрыв отяжелевшие веки — на них Изуми видит-рассматривает густую капиллярную сетку лилового плетения. На девичьем лице мимолётно скользит грустная улыбка: «Он всё равно безмерно красив…». Изуми, склоняясь над парнем, полностью расстёгивает потрёпанный плащ нукенина, затем совсем осторожно касается его губ своими — такие холодные… Девушка с чуткостью очерчивает кончиком языка его нижнюю губу и, желая разомкнуть суровую неприступность нукенина, медленно проникает меж уст. Изуми теперь совсем взрослая девочка: она знает, что делать, знает, как правильно. В первом блаженстве в ответ у него невольно срывается полустон, пусть и немного измученный. Учиха чуть приподымается на локтях, а девушка заботливо-бережно укладывает под него красно-чёрные одежды. Она пристально рассматривает мужчину какое-то время, усевшись напротив. — Ты так устал, Итачи… — девушка ласково оглаживает его осунувшиеся лицо, проводит кончиками пальцев по бледной коже: от впалых щёк до самых губ — мужчина рвано вдыхает. Изуми обрисовывает приоткрытые уста — холодные, сухие, истресканные… В следующий миг она в нежности снова припадает к нему, с дивной бережностью целуя. Куноичи мягко ласкает его нижнюю губу, затем едва ощутимо влажно мажет по верхней. Он отвечает почти сразу, медлительно, но охотно, и чуть придерживает её рукой за затылок: то ли сам пытается удержаться, то ли боится выпустить её из своих ладоней, чтобы та не растаяла, словно иллюзия. Неохотно отстранившись всего на пару секунд, Изуми без промедления отбрасывает собственную одежду, прежде чуть повозившись с воротом платья, что безжалостно цепляет роскошные волосы. Осторожно перехватывая ткань, девушка медленно стягивает с мужчины рубашку, затем и всё остальное. Её взору открывается измождённое бледное тело: впалый живот и заметно выдающиеся рёбра, а грудь Учихи вздымается часто-часто, совсем не ритмично. Чувствует Изуми, как горько сжимается её сердце. Нет-нет, она и не думает Итачи жалеть, ведь к таким, как он, непростительно проявлять жалость при жизни. Он ещё слишком живой, а она слишком многое пережила, помнит ярко и всё понимает. Тревожное чувство со спины царапает беспокойством. Изуми знакомо предчувствие неизбежности… Девушка трепетно касается его груди губами, оставляет почти невесомые следы своих чувств прямо под стальной побрякушкой и выше… Заботливо покрывая шею нукенина поцелуями, куноичи упоённо прищуривает глаза. После тяжёлого вздоха Итачи слегка запрокидывает голову. Он как всегда холоден, неприступен, но теперь утомлён и надломлен — Изуми чувствует кожей и сердцем, ловит в его глазах и движениях, это скользит у неё холодком меж лопаток — прямо там, где гербу Учиха прежнее место. Итачи выдыхает в негромком стоне, в длинные-длинные волосы девушки запускает ладони. В полумраке их локоны почти сравнялись в цвете — мужчина это замечает, отчего уголки его губ всего на миг трогает мягкая улыбка. Любовно перебирая тёмные пряди, он позволяет себе закутаться в её волосах лицом и в терпком запахе забыться — всего на миг — он самозабвенно щурится… Изуми пахнет душистыми травами леса и Учихой — тонкий, едва уловимый горький аромат, что, как проклятье, никогда не стереть… — Я и правда устал, Изуми… — едва на грани слышимости, хрипло признаётся нукенин. Изуми томно смотрит на любовь всей своей жизни, что, мертвенно-бледный, подрагивая, безвольно лежит у её ног — и она всё ещё чувствует безграничную силу в нём. В очередной раз она преклоняется к его лицу, горячо выдыхая. — Подожди, Изуми, прошу, — шепчет ей в губы парень, и она тут же замирает. Затуманенный, изучающий взгляд тусклых, измученных глаз из-под длинных ресниц — Итачи пытается тщательно рассмотреть её, словно видит впервые. Зрение бессовестно подводит, но он старательно приглядывается к новым чертам, что наделяют юную Изуми цветущей красотой настоящей женщины. Затем, словно слепец, мужчина кончиками пальцев проводит по каждому сантиметру нежной девичьей кожи. Нащупав небольшую родинку под левым глазом, он успокоенно опускает руки и слабо улыбается. Она самая, его Изуми Учиха. Девушка осторожно присаживается ему на бедра, коленями опираясь на пол, и любовно приобнимает мужчину за плечи. Дальше она возлагает ладони по обе стороны его лица, вновь принимаясь нежно поглаживать, словно успокаивает. — Это я, и сегодня я больше всего на свете хочу быть с тобой. Я всегда ждала именно тебя, бесконечно наивно надеялась, но знала, что мы обязательно встретимся, — приговаривает Изуми, тыльной стороной ладони согревая его щеку. Измождённый и болезненный, Итачи всё равно видится бывшей куноичи прекрасным. Она скользит томным взглядом по такому желанному телу сверху вниз, несколько раз непозволительно долго задерживаясь на лице. Девичьи глаза поблескивают в исступлении, то и дело слегка светлея, словно норовя пустить в ход додзюцу. Сам же Итачи пробует все ощущения на вкус, как впервые, потому его первые касания к женскому телу кажутся самой девице непростительно невинными. Когда он наконец находит совладание с собственными ощущениями, руки сами тянутся к холеной коже девичьей груди. Изуми замирает на несколько мгновений, чтоб предоставить парню всю вольность действий. Огрубевшие от техник огня, кончики пальцев слабо чувствительны, потому Итачи принимается ласкать девушку тыльной стороной ладони: плавно поглаживает, едва задевая затвердевшие соски. Изнывая от чрезмерной медлительности, куноичи перехватывает левую руку Учихи своей, чтоб самостоятельно задать его действиям более развязный окрас. Когда прикосновения мужчины становятся менее сдержанны, девушка решается приступить к более откровенным маневрам. Изуми льнёт к Итачи ближе, чтобы в следующий миг испещрить его тело хаотичными цепочками поцелуев: жаркими, вожделенными и совсем неприличными. Какое-то время нукенин вздрагивает при каждом касании её разгорячённых губ. Пока он шумно дышит, закусывает нижнюю губу до кровавых ссадин, куноичи припадает к его ключицам: вначале почти невесомо мажет губами, затем до боли прикусывает светлую кожу, распаляя багровым отметины. Итачи испускает несдержанно громкий стон, когда девушка влажно касается языком впадины между ключицами, ведёт дальше, очерчивая звенья его ожерелья. Доведённая до предела, Изуми хочет Учиху прямо сейчас; он и сам чувствует нарастающее желание. Секундой позже девушка в истоме неторопливо прикрывает глаза, чтоб обдумать дальнейшие действия. Она неохотно медленно размышляет и одновременно плавится в чувствах, пока её не приводит в себя чуть сиплый голос мужчины: — Я не смогу сам, Изуми, — переведя дыхание, будто заранее предупреждает её Итачи. — Я справлюсь, не волнуйся, — она улыбается, но получается как-то надломленно и принужденно. Девичье сердце быстро-быстро трепещет неволенной птицей: Изуми осторожничает, словно боится Итачи сломать, всего такого измождённого и хрупкого. Она чувствует напряжённость мышц, когда проводит тыльной стороной ладони вдоль его тела. — Просто попытайся расслабиться, я помогу, — она губами оставляет сухой отпечаток у него на щеке. Изуми раньше — примерная куноичи Конохи, хорошая дочь; нынче она — наёмный убийца, девушка по прихоти, но Учиха удивительно нежна и аккуратна в своих действиях прямо сейчас. Она боится лишний раз ненароком слишком сильно прижать грудь своему любимому, боится больно сделать, потому какое-то время неловко копошится у его согнутых колен, несколько раз меняя собственную позу. Она всё думает-думает, как ей расположиться правильно, но короткого взгляда на его измученное лицо хватает, чтоб морально Изуми очутилась за шаг до отступления. Итачи это замечает и, чуть приподнявшись на локте, шепотом проговаривает: — Пожалуйста, продолжи, если ты этого хочешь. Всё, чего хочу я — чтобы тебе было хорошо, — он ласково притягивает её ближе и обнимет руками за шею. — А я хочу, чтобы ты немного расслабился и хоть на миг отпустил свои тяжёлые мысли, чтоб тебе стало хоть чуточку лучше, — Итачи в жесте благодарности почти невесомо целует её в макушку. — Спасибо. Не останавливайся, если сама того не захочешь. Изуми решительно кивает, оставив ему в послевкусие кроткую улыбку. Девушка крепко опирается на руки, разместив ладони по обе стороны от его лица, затем более-менее удобно фиксирует вес собственного тела над Учихой. Тот из-под прикрытых век скользит по её фигуре заинтересованным взглядом. Девушка запомнилась ему угловатой куноичи-подростком, и теперь его ум всё никак не может принять её в облике вожделенно привлекательной женщины. На прекрасном лице едва проглядываются удивительно чёткая сосредоточенность и спокойствие. Всего на миг в мыслях Изуми проскальзывает смущение, когда она замечает, как её грудь, слегка покачиваясь, касается его кожи. Девушка ощущает возбуждение мужчины и, не желая дольше томить ни его, ни себя, резко опускается на него. Приятное облегчение вязью ползёт по телу, изнывающим клубком плетётся-переплетается под рёбрами, путает в легком беспорядке сознание. Изуми выдыхает в протяжном стоне, слегка качнув бёдрами. Сначала медленно и плавно, Учиха поддаётся её движениям в такт. Итачи чуть ближе преклоняется к девушке, чтоб оставить почти целомудренный поцелуй в ложбинке между грудей, а после не отстраняется, опаляя чувствительную кожу дыханием. В упоении Изуми заводит пальцы в его волосы, вынуждая мужчину отпрянуть. Она легко проводит вдоль прядей у лица, глубже топит ладони в чёрной глади волос, а Итачи губами нежно касается её запястий, самозабвенно целует. Сквозь тонкую кожу левой руки он чувствует частый-частый пульс девушки, отчего мимолётно, едва заметно улыбается. Куноичи начинает вести инициативу фрикций более прытко, когда отмечает, что Итачи чувствует себя хорошо. Ей сдерживаться становится тяжелее, и вся размерность тухнет под нахлыном волны наслаждения. В жажде ощутить Учиху запредельно рядом, Изуми льнёт близко-близко, чтоб ощутить тепло кожей к коже. Ей хочется бесконечно долго покрывать поцелуями его щеки, скулы, лоб и прикрытые веки, млеть от терпкого запаха черных волос… Не без доли сожаления, Изуми отстраняется от такого прекрасного лица, чтобы сменить положение тела. Она выпрямляет спину, затем, обворожительно улыбнувшись и закинув волосы за плечи, слегка прогибается назад. Длинные локоны покрывают колени мужчины темно-каштановыми волнами, скользят шелковыми прядями по бёдрам и животу. Изуми сосредоточенно сводит брови, пока пробует приноровиться к идеальному для обоих темпу. Мужчина оглаживает её ягодицы и бёдра, кончиками пальцев с упоением выводит под рёбрами дивные кандзи. Каждое касание Итачи будоражит, рассыпается на сотни мурашек, что рябью разливаются по телу, даря путанные ощущения. В помещении холодно, отчего девичья кожа зябко дрогнет; сама Изуми ёжится, а от прохладных рук мужчины совсем не становится теплее — девушка шумно выдыхает. Чуть ближе сдвинув ноги, она глубже вжимается, отчего её движения делаются более размашистыми. Итачи чуть привстаёт, опираясь на левую руку, чтоб заострить ощущения Изуми. Он новых чувств она без доли стеснения протяжно постанывает. Сначала мужчина прижимается щекой к её груди, затем нежно ведёт поцелуями след вдоль рёбер до живота. Правой рукой он путается в её волосах, томительно медленно пропуская пряди сквозь пальцы, а после ласково опускает ладонь на шею и поглаживая. Чувствительная кожа дарит Изуми пронзительный трепет, и эта щемящая дрожь распаляет до предела. Изуми порывисто водит бёдрами, пока руки бессознательно сжимают-комкают темную ткань плаща. Ей так хорошо, что она готова прямо здесь и сейчас раствориться в Учихе. Она хватает мужчину за плечи, чтоб удержаться в реальности. Секундой позже девушка слишком остро ощущает его напряжение: Итачи замирает, ещё какое-то время сдерживает болезненный кашель, что безжалостно рвётся наружу. В следующее мгновенье Изуми только и остаётся, что со скрытой болью в душе наблюдать, как грудь Учихи судорожно трепещет от глухого кашля. Когда девушка видит, что ему становится легче, она осторожно возобновляет движения. Девичье сердце жалобно тянет, а тело нахально жаждет разрядки. Она чувствует, что ей понадобится время, чтоб вернуться к прежним ощущениям. — Не сковывай свои чувства, — хрипло шепчет Итачи и в поощрительном жесте невесомо касается её губ своими. Низкий глубокий голос Учихи вновь заводит девушку, и она горячо выдыхает, прежде чем пылко ответить на поцелуй. Чувствуя, что сама она слишком близка к кульминации, Изуми судорожно шепчет в восхищении: — Я люблю, люблю… — Итачи не даёт последнему, самому заветному слову, сорваться с её губ, ласково прикладывая два пальца. Он замирает и часто глубоко дышит, разомкнув влажные уста, пока готовится что-то сказать — в этот момент девушка находит Учиху безумно привлекательным. — Не говори вздор. Это не так. Столько лжи в это слово вложено миром… — он прерывисто чеканит каждое слово, что ледяной резью подходит сквозь сердце Изуми. Она не желает слушать и отвечать, только ощущать; она начинает двигаться сильнее и быстрее — почти отчаянно. — А ты? — куноичи горячечно выдыхает, не способная чётко формулировать мысли, ведь её рассудок словно тонет целиком и полностью в Итачи, который прямо сейчас разделяет с ней её давнее сокровенное желание. — Ты… неимоверно дорога мне. Изуми млеет в его бархатном голосе и самом осознании близости, потому смысл сказанных им слов она осознает не сразу. Судорожно хватая воздух, она обдаёт его лицо горячим дыханием, чтоб в следующий миг мазать хаотичными поцелуями бледную кожу. Каждый раз, когда девушка, буквально теряя грань реальности, встречает губы мужчины своими, Итачи совсем по-юношески нежно отвечает. Когда ей удаётся задержать поцелуй больше, чем на пару мгновений, она не упускает шанс и глубоко, исступлённо целует его в последний раз прежде, чем сама окунается в сладкое наваждение. У неё перед глазами плывут сотни крошечных искр, что словно разливаются в ней самой, наполняют невыносимым, лишающим рассудка теплом, отчего дыхание никак не приходит в норму. Тело Итачи в этот момент почти лишено чувствительности, он лишь всё ещё чувствует саднящую боль между рёбрами.

***

Изуми тихо лежит рядом и смотрит, как судорожно вздымается его грудь. Она слышит влажные хрипы и то, как Итачи надсадно дышит, как неритмично часто бьётся его сердце; она видит подрагивание влажных ресниц, испарину на его блёклом лице и беспокойную напряжённость. — Прости, я такая эгоистка, — Изуми осторожно прижимается к мужчине, укладывая свою голову ему на плечо. Длинные тёмные волосы девушки льются по его коже, отчего та в контрасте выглядит совсем пергаментно-белой. В ответ Учиха только подымает уголки губ в привычной для него грустной улыбке. — Не надо так, мне было очень хорошо с тобой, — он осторожно отводит пряди с её лица, чтоб оставить ласковый, почти невесомый, поцелуй у неё на лбу. Итачи хочет вложить в этот жест всё то тепло, что он испытывает к девушке, но получается обречённо-горько, болезненно-жгуче. Он в сокрушении тяжело вздыхает — всё как всегда. — Побудь со мной ещё чуточку дольше, — куноичи властно, но ласково обнимает мужчину. — Кажется, я не имею права желать тебе счастья и просить забыть о прежней жизни. Разве это не я тебе её разрушил, отобрал у тебя всё, а сейчас, снова, нарушив твой покой, ухожу?  — И не надо. Мне достаточно того крохотного счастья: быть здесь и сейчас с тобой. — Ты же знаешь, что это — неправда. Люди всегда стремятся к чему-то большему. Им всегда мало. Ослеплённые амбициями, они жаждут добраться цели, которая находится так неосязаемо далеко. Главное — найти причину идти к этой цели. Так происходит потому, что всё мы смертны: не успеешь оглянуться, как всё, что тебе дорого, обернётся пеплом. Потому люди спешат жить именно так, вместе со своими поднебесными мечтами. Но именно это наполняет существование смыслом. Я за шаг до бездны, вокруг меня нет света, а твоя дорога другая, она вьётся вокруг самых разных вещей, которые могут сделать тебя счастливой. Ты ведь умница и всё замечательно понимаешь,  — девушке тяжело воспринимать смысл его слов, ведь тихий шепот Учихи снова путает мысли. — Но я не хочу отпускать тебя. — Это — необходимость. — Останься: пусть горит оно всё огнём Шинигами! — Жизнь не давала тебе возможности принимать это решение. — Тогда дай мне ещё немного времени, пожалуйста, — Изуми щурится, в нежности кутаясь лицом в растрёпанных волосах Учихи, что всё ещё стянуты в низкий хвост. Она осторожно подцепляет пальцами порядком ослабевшую резинку, надевает её себе на палец, чтоб не потерять. Желая получше рассмотреть только что добытый трофей, девушка вытягивает руку перед собой: на красном лоскуте эластичной ткани спуталось-переплелось множество тонких волосков, некоторые из которых безвозвратно поблёкли. Тяжёлые мысли о неизбежном давят и мешают расслабиться, отчего куноичи невольно хмурится, закусив губу. Итачи замечает это и поворачивается к ней, чтоб в безграничной нежности заключить её в объятьях. Дальше он кончиком носа чувственно прикасается к её щеке, проводит до самой мочки уха и ниже… Когда Итачи несколько раз обжигающе выдыхает Изуми в шею, девушка, зардевшись, перестаёт себя сдерживать и заливается искристым смехом. — Позволь отдохнуть себе ещё хотя бы час, — перебирая чёрные локоны парня, чуть хрипло мурлычет Изуми. — Пусть так, но что решат эти жалкие минуты? — Лучше бы тогда ты проткнул меня насквозь катаной, чем показал то Цукуёми. — Почему тебе так не мила эта жизнь? — в искреннем недоумении Итачи сводит брови. — Нет… Та картинка так прочно врезалась в мою память, что я просто не могу принять её нереальность. Мне больно от этого. Потому что у нас был шанс. Я так остро осознаю, что надежды рушатся, а ведь всё могло быть совсем по-другому. Я просто наивная дура, потому что до последнего верила, что у нас с тобой ещё всё может получиться. Я верила в это, пока не увидела тебя. Ты просишь вернуться меня к прежней жизни, но куда мне вернуться? Зачем? У меня нет никакой своей жизни, — она горько усмехается. — Мы оба — обломки этого мерзкого мира, безвозвратно изломанные и неправильные. Война делает из людей вещи: лишённые души и собственной мечты, они лишь орудие в исполнении чужих целей. Но шиноби не могут жить вне системы, которой завещана их жизнь. — Тогда зачем так жить? — Изуми в иронии склоняет голову набок. — Я верю, что свет ещё не до конца померк. Будет «новый» мир, с другими людьми. Придут другие времена. К ним приведут выросшие дети, которые не знают того горя и страданий, они не нуждаются в войне. Они научатся решать проблемы иначе. Выросшие дети, такие как Саске. — Саске? Как давно ты его видел в последний раз? Даже я знаю, что он — беглец и преступник. Кажется, ты по-прежнему любишь в нём того щекастого малыша, который обижался, когда ты не уделял ему время. Ты словно сам не можешь разглядеть правду через собственное гендзюцу, — чуть привстав, девушка не сдерживает краткой саркастичной ухмылки. — Как и ты: вспомни, с кем ты сейчас лежишь. Как и все мы… Люди тешатся иллюзиями, чтоб найти в них надежду, ведь каждому необходимо жить ради чего-то. Каждый видит мир сквозь призму собственного восприятия, потому упрекать кого-то в том, что его угол зрения отличается от твоего — бессмысленно. А с Саске я виноват. Только из-за моих манипуляций он стал таким. Вначале я совсем не думал, что всё так далеко зайдёт. Но… я в него верю, ни смотря ни на что. У него доброе сердце, он с детства справедлив. Братец справится. И, может быть, в его жизни есть место людям, которые смогут направить его в нужную минуту, — он устало прикрывает глаза, а Изуми вновь приклоняется ближе. — Ах, Итачи… — девушка чутко обнимает Учиху, слушая, как его сбитое дыхание становится более спокойным. Пока девушка нежно гладит его по плечу, пальцами скользит по волосам, Итачи проваливается в чуткий, беспокойный сон. Изуми смотрит на него спящего, но совсем не умиротворённого: болезненно бледный, с тяжёлым поверхностным дыхание, и в его виде признаком жизнь выдаются лишь нервно подрагивающие веки. — Мой бедный Итачи Учиха из Конохи.

***

В тот самый момент, когда Изуми абсолютно чётко осознаёт, что прямо сейчас расставание неизбежно, она перестаёт держать его. — Я всегда буду ждать тебя, Итачи, — девушка напоследок крепко прижимается к нему, обнимая чувственно-нежно. Мужчина устало покачивается, но всё же держится без опоры, затем он едва заметно растягивает уста в вымученной улыбке. — Я никогда не пообещаю, что вернусь, — нукенин невесомо касается губами её лба, запечатлевая слова сухим отпечатком мерцающей надежды. Он болезненно горько щурит глаза, с трудом, но всё же отрывается от куноичи, осторожно размыкая объятья. — Прощай, Изуми, — с колючим порывом ветра он рвётся к выходу, не желая долго прощаться, но девушка всего на миг останавливает его, хватая нукенина за истончённые запястья. Итачи не оборачивается, но замирает. Она ласково оглаживает большим пальцем его изящные кисти рук, задерживается на длинных пальцах, что кажутся ей такими изящно-хрупкими, совсем иррациональными для рук безжалостного отступника из Акацуки. Поддавшись дивному искушению, она оставляет робкий поцелуй на безымянном пальце мужчины — там, где положено обручальному кольцу красоваться, а не вязе тонких порезов и шрамов. Отпрянув, Изуми наконец отпускает. А он бесшумно уходит.