Не одинок

Он просто крепко грустил, а утешал его ночной город. Небо, точно черный акрил и слышен малейший шорох.

***

Однажды сестра переборщила, ругая меня за разбитую вазу; как сейчас помню тот день: семи, а все же нет, восьмилетний я, тешился своим новеньким мячом, - подарком на день рождения; на мне мятая рубашка и брюки; я так рад подарку, что меня совсем не смущало ни отсутствие чертовых родителей, ни противная ваза на комоде, - единственная память о светлом прошлом. Вот, я пинаю мяч; раз, второй, третий... Какое же я получал удовольствие! Пожалуй, и пинте шоколадного мороженого я тогда радовался бы меньше(хотя я и понятия не имел что такое это ваше мороженое). Так вот, радость мою прервала та самая ваза, - хрупкая, чистый хрусталь, которая так безбожно упала на холодный деревянный пол, десятками осколков разлетаясь по маленькой комнатушке. Ох, и досталось же мне тогда! Крики, слезы, как сейчас, слышу «Билли, ты просто отвратительный мальчик! Мама бы давно выпорола тебя!» Ну а далее был мой зеленый резиновый мяч, так ужасно долго падающий с балкона; казалось, он вечность летел к засохшей клумбе внизу. Потом меня закрыли в чулане; маленький я ужасно хотел разрыдаться во весь голос, но гордость, уже тогда властвующая всем моим существом, разрешала мне только тихонько шмыгать носом, да утирать нередко появлявшиеся слезинки. Никто не хотел видеть меня, маленького сиротку, а моей единственной компанией были пауки в запыленном чулане. Я даже пытался говорить с ними; но по своей природе, я скорее, слушатель, чем рассказчик, и выходило крайне нелепо, я ведь совершенно не умел поддержать диалог, да ещё и с немым оппонентом. Я давно заприметил маленькое окошко, ещё во время прошлого наказания. Ох, как мне было жаль, что я не мог к нему дотянуться. Тогда, я сильно проклинал свой низкий рост, ведь окно могло стать моим спасением. Так горько стало мне на душе и я разрыдался; я плакал, подобно маленькому ребенку утирая крупные слезы; В попытке успокоиться, я с дури крепко плюхнулся на пол, сотрясая чулан мелким землетрясением; на меня попадали коробки, ведра, швабры — всё что было в чулане. И тут меня осенило; неловко разбирая беспорядок вокруг, я взял ведро, показавшееся мне наиболее прочным и поставил его подле окна. Кой-как став на ненадежный «постамент», я хилыми ручками потянулся к окну, намереваясь прыгнуть; уж сейчас то я знаю, что прыжок бы не спас меня, обратно, он бы меня убил, и всё же, тогда я этого не знал, – некому было объяснить. Так вот, продолжим: Хилыми ручками потянувшись к окну, я застыл, узрев открывшуюся предо мной картину. Сначала были тысячи, даже миллионы ярких пятен, в которых я узрел неизвестную мне раньше красоту; множество небоскребов, домов, уличные фонари, – все это завораживало меня. Далее я начал слышать. О, звуки ночного города воистину покорили мое малое сердце! Торопливым гулом отдавался во мне каждый услышанный звук, и это было великолепно. Казалось я слышал каждый шорох: трение колес о дорогу, нелепые разговоры полуночников, мяуканье кошек, собачий лай; А потом я почувствовал; холодный ветер слабо целовал мое лицо, и это, пожалуй, были лучшие поцелуи в моей жизни, уж теперь я могу судить. И все это смешивалось в такую феерию ощущений, которую я хоть и не могу объяснить вам словами, но точно уверен что вы, читатель точно меня поймете. Ох, как я благодарен судьбе за ту ночь! Ведь именно после нее я обрел музу; я обрел слушателя, которому мог излить душу, не боясь быть осмеянным или отверженным; я обрел друга, что всегда рад моей компании; но главней всего, то, что я наконец стал кому-то, а может и чему-то нужен. Я не одинок.