Подвох

“Каждый день жители столицы спускаются на десятки метров под землю, а ведь именно там, вдали от человеческих глаз, по поверью многочисленных народов, притаились силы зла. Очень может быть, что они боятся солнечного света и редко покидают свои холодные и глубокие жилища, поэтому до сих пор никому не удавалось о них рассказать. Но у “И***” имеются неопровержимые доказательства того, что буквально вчера ночью как минимум трое гостей столицы увидели в московском метро нечто ужасное…” “...Давку в час пик”, — мысленно продолжил колонку газеты Олег и, зевнув, посмотрел на исцарапанный годами циферблат наручных часов. Большая стрелка едва заметно подползала к двенадцатой цифре, лишая Олега возможности поспеть домой прежде, чем закроются переходы. Сперва он не на шутку разозлился на свою надоедливую подружку, из-за которой он так сильно задержался, — эта дура никак не хотела его отпускать, пока он не досмотрит все свадебные фотографии ее проклятой мамаши (наверняка, именно благодаря ее советам Настя уже полгода так “ненавязчиво” намекала на необходимость сделать ей предложение). Впрочем, Олег довольно скоро остыл, прикинув, что лучше уж он вздремнет до конечной и потом немного прогуляется, чем станет дергаться, как будто уже опаздывает на собственную свадьбу. Вместе с Олегом в конце безлюдного, задрипанного вагона ехал какой-то заросший рыжей бородой до самых глаз то ли бомж, то ли хипстер, вальяжно развалившийся на все сиденье и громко храпевший. Олегу показалась нелепой и даже немного опасной перспектива предаваться грезам в такой компании, но накопившаяся за долгий день усталость быстро заглушила тревогу и, поглаживая для самоуспокоения перцовый баллончик в кармане куртки, Олег постепенно начал засыпать под мерное покачивание старого поезда. Вероятно, беспокойство, вызванное пребыванием рядом с сомнительным пассажиром, не давало Олегу провалиться в черноту глубокого сна, поэтому он время от времени открывал глаза, особенно когда голос в динамике звучно объявлял остановки. В какой-то миг сон и явь закружились в парном танце, размывая реальность, и Олегу привиделось жуткое, изуродованное лицо за окошком дверцы, ведущей в соседний вагон. Лицо, если его можно было так назвать, было до того обезображенным, что у Олега всплыл в памяти тот жутковатый материал про жертв химической атаки, который ему довелось редактировать пару месяцев назад. На белых глазах, таращившихся из-под покрытого кожей прокаженного, безбрового лба, не было зрачков, и все же у Олега возникло стойкое ощущение, что тварь как будто изучает его. Но отвратительный мираж растворился быстрее, чем колеса отбили следующий стык рельсов, и почти сразу же Олег полностью отключился. Двадцать минут крепкого сна способны стать прекрасным допингом для уставшего организма, а два часа — вызвать состояние, схожее с сильным похмельем. Проснувшись с острой болью между висками, Олег понял, что проспал по меньшей мере несколько часов. Открыть набитые песком недосыпа глаза было не легче, чем пробежаться зимой по железным перилам заледеневшего моста и не сломать шею. Но и с сомкнутыми веками было ясно, что вагон стоит на месте. Откуда-то сбоку дул прохладный воздух, к которому почему-то примешивался сладковато-гнилостный запах; запах, который Олегу был смутно знаком. Олег догадался, что поезд приехал в депо. Он не без усилия размял затекшие конечности и не сразу смекнул, что с открытыми глазами он видит не больше, чем с закрытыми. Кромешная тьма была такой плотной, что казалось, ее упругость можно ощутить поверхностью кожи. — Меня никто не заметил? — вслух сам себя спросил Олег. — Я здесь один? Ответом послужил настолько громкий и неестественный вопль, что Олег невольно вскрикнул и дернулся всем телом. Но он даже не услышал свой голос — таким истошным и всеобъемлющим был вой, издаваемый неведомым существом. Иногда он распадался на какое-то животное повизгивание, заставляя Олега строить самые невероятные предположения о его обладателе. И тут Олега объял настоящий страх — его мозг сделал сразу два ужасающих открытия. Теперь природа отчаянного крика не вызывала никаких сомнений. Во время одного из затиший среди всхлипываний он отчетливо разобрал пробирающую до дрожи мольбу: “ТОЛЬКО НЕ ГЛАЗА!” Но не это привело его в парализующий трепет и заставило сердце отстукивать в груди похоронную дробь. Вместе с воплями человеческих страданий он услышал монструозное рычание и смачные звуки разрываемой плоти. Накачанный адреналином организм либо впадает в ступор, либо вкладывает всю мощь в спасительный рывок. Рефлексы Олега перехватили инициативу у отупевшего рассудка и избрали последнюю тактику. Бежать! Но куда? Ощупывая стены вагона, Олег обнаружил открытые двери и пустился прочь, как ему казалось, от кошмарных звуков. Но внезапно что-то больно ударило его по щиколотке и он упал лицом в мягкую, удушливо-зловонную субстанцию. Потребовалось не больше секунды, чтобы руки поняли, что они ощупывают. До Олега наконец-то дошло, что это за знакомый запах. Когда-то давно, еще в бытность стажером, Олег посещал морг провинциального города для одного регионального телеканала. В морге царила чудовищная антисанитария, и эта трупная вонь запомнилась ему навсегда. Олег споткнулся о полуразложившийся труп и теперь барахтался среди кусков полусгнившего, липкого мяса, перемешанного с обрывками одежды и скользкими костями. Он почувствовал как по его спине ползут какие-то крупные подземные насекомые и больно его жалят. Один, в темноте, засасываемый в эту трясину из мертвечины, мокрой земли и мерзостной живности, Олег познал истинную суть отчаяния. Безволие сковало его руки, ноги и в конце концов — душу. Страх сменился покорностью животного, ведомого на убой. Вдруг из глубин бессознательного всплыло и предательски вдарило под дых одно из тех воспоминаний, что становятся первой болезненной опорой для созревающей личности. Олег давно и тщетно пытался его вытравить алкоголем, наркотиками и нездоровыми отношениями с истеричными женщинами, и иногда ему это удавалось, но оно вновь настигало его всякий раз, когда земля уходила из-под ног. Вот и сейчас боль прошлого обволакивала беспомощный разум. Он лежит в своей кроватке, проснувшись ночью после очередного беспокойного сна. Вокруг безразличная темнота, и только ледяной февральский ветер свистит за окном. Он всхлипывает и зовет маму, до последнего надеется, что она придет. Он хватается за пластиковые прутики перегородки и силится увидеть что-то в беспросветном мраке. И, когда паника уже заливает все его крошечное тельце, он видит луч света, стрелой вонзающийся в комнату. Дверь открывает мама — он точно это знает! Он верит в это и на его щеках образуются трогательные ямочки. Но еще до того, как его заплаканные глазки распознают подвох, сильная, мужская рука больно сдавливает его пухлое, детское запястье. — Маленькое ничтожество! Ты мешаешь мне спать! — отец орет на Олежку, дыша ему в лицо перегаром и сжимая до синяков руку. — Если ты не заткнешься, я выброшу тебя в мусорный бак, вонючий высерок! И тебя сожрут крысы! Слышишь? ТЕБЯ СОЖРУТ КРЫСЫ! Олежка способный мальчик. Он учится прятать свои эмоции. Он не хочет, чтобы его выбросили в мусорный бак, и он очень боится зубастых крыс, хоть еще и не знает, что они из себя представляют. Поэтому он сжимается в маленький комочек и пытается игнорировать этой недобрый мир вокруг. Ничего не вижу, ничего не слышу и ничего не говорю. Притворись мертвым — и беда почти миновала! Ведь, если ты умер, то и бед никаких нет. Побег Олега можно было назвать успешным. В своей голове он уже умчался далеко-далеко. Только оставалась одна загвоздка — его окуклившаяся оболочка все еще валялась в тухлой каше из человеческих останков, а минотавры столичного подземелья уже заканчивали с рыжим бородачом. Олег очнулся от острой боли — что-то здорово сжало его кисть. — Отец? — идиотски завышая вторую гласную спросил Олег. — Аагыте! — выплевывая кровь замычал кто-то, изо всех сил дергая Олега за руку. Боль привела Олега в чувства, и он вспомнил о мобильнике в кармане джинсов. Достать смартфон оказалось проще, чем включить фонарик мокрыми пальцами. О звонке в полицию и речи быть не могло — иконка наверху экрана безапелляционно заявляла: “НЕТ СЕТИ”. Вытерев большой палец о какое-то рванье, Олег все-таки смог включить фонарик. Сперва поток света озарил чью-то искусанную оторванную голову, похожую на полуспустившийся мяч с бурой, истлевшей кожей. Но затем инстинктивно дернувшаяся от тошнотворного зрелища рука навела свет на более дикое зрелище, отчего у Олега свело судорогой что-то в глубине черепа. Стискивающий его руку давешний бородатый попутчик уже не кричал, нет. Его предсмертная агония наделила нечеловеческой силой единственную оставшуюся конечность, как будто компенсируя потерю остальных. Но не вид грубо разорванных сухожилий и дрожащих лоскутов кожи заставил волосы на голове Олега зашевелиться, а изувеченное лицо рыжего. Там, где должен был торчать нос, висел обглоданный хрящ, из зияющих глазниц густыми каплями стекала по блестящему, ободранному мясу белесая жидкость. Из безгубого рта судорожно и словно ритмично высовывался огрызок языка. Рыжий просто сдавливал руку Олега и страшно скалился, но этим действием он явно желал что-то сказать, и эта извращенная форма общения подвела Олега к бездне сумасшествия. “Только бы он скорее умер, только бы он скорее умер”, — повторял Олег про себя. Рыжий словно понял его и, разочарованно булькнув горлом в последний раз, плавно обмяк. Настала глухая тишина, от которой у Олега зашумело в левом ухе. Где же плотоядные твари? Может быть, они насытились и забыли про него? Неожиданно могильное затишье оживил обыденный и такой естественный звук — поезд приготовился начать обратный путь. Непостижимая мысль привела Олега в состояние шока: “Неужели машинист все это время был участником творящегося безумия?!” Но двери вагона еще были открыты и из них валил свет надежды. “Свет, прошу тебя, не будь ложным снова”, — у Олега намокли глаза. — “Умоляю тебя!” Он устремился к дверям. Олег не бежал, совсем нет! Он боялся спугнуть надежду. Он плакал, молился, шептал, просил и обещал. Он заискивал как мог перед Богом Надежды. Даже когда Олег вошел в вагон, то не спешил радоваться. Олег привык к подвохам. И подвох ждал его. Олег почувствовал на спине его тяжелый взгляд. Олег обернулся к дверям. Кошмарнейшее подобие человека, виденное им в последнем сне за дверью вагона, стояло, не двигаясь, перед ним. Лампы поезда отсвечивали от его белых, слепых глаз. — Распложайтесь и спите, и вскармливайте столицу, ибо мы обладаем ею, — спокойно сказал Хозяин. Это, без сомнения, был Хозяин всего того, что Олег когда-либо видел и чего в силу ограниченности человеческих возможностей не увидит никогда. Он просто это понял. Понял и принял, как принимают факт существования времен года. Двери вагона захлопнулись, отделяя истину от лжи. Поезд умчал Олега навстречу московскому, тревожному утру.