Ненавижу

Их обоих за дверь выставил хмурый Снейп, прожигая каждого ненавидящим взглядом, потому что: «Мистер Поттер, мистер Малфой, вам по восемнадцать лет, а вы ведёте себя как дети. Подумайте над своим поведением. И двадцать баллов с Гриффиндора и Слизерина», — после этих слов хлопнула дверь, и они остались один на один в пустом коридоре. — Ну что, доволен?! — проорал Гарри в надменную рожу. Малфой скривился. — Тем, что ты взорвал котёл? Безумно, — язвительно выплюнул он и отвернулся к стенке. Гарри аж задохнулся от ярости и со всей силы сжал кулаки, чтобы не врезать ублюдку прямо сейчас. — Если бы ты дал мне положить ингредиент, он бы не взорвался! — выкрикнул он в белый затылок, который тут же сменился злым малфоевским лицом. В серых глазах кипел гнев, и Гарри мысленно погладил себя по голове за то, что ему удалось разозлить вечно равнодушного слизеринца. — Если бы ты его положил туда, придурок, обычным взрывом это бы не кончилось, — Малфой пытался говорить спокойно, полностью развернувшись к Гарри, но его голос дрожал от ненависти. — Или ты хочешь, чтобы в «Пророке» появилась новая статья о том, что Герой всея Магической Британии, — на этих словах Малфой стал тянуть гласные в лучших традициях Слизерина, чем неимоверно бесил Гарри, — провалил экзамен по Зельеварению? Уверен, Скитер будет счастлива, — довольно осклабившись, Малфой сложил руки на груди и оттолкнулся от стены, смотря прямо в глаза. Его тонкие губы растянулись в противной ухмылке, видимо, она просто создана, чтобы выводить Национальных Героев из себя. Гарри почувствовал, как жгучая ненависть к этому белобрысому ублюдку привычно стремительно закипает в груди и, скручивая внутренности тугим узлом, подступает к горлу, норовя сорваться с кончика языка оскорблениями. Что там говорила МакГонагалл? «Война закончилась и враждовать нет смысла, так что я надеюсь, что вы будете подавать младшекурсникам хороший пример», — обратилась она к восьмикурсникам, вернувшимся доучиваться пропущенный год, при этом многозначительно смотря на них с Малфоем. После этого все учителя будто с цепи сорвались: постоянно определяли их обоих в пару, видимо, стремясь через них, как самых ярких представителей своих факультетов, показать единство между вечно враждующими Слизерином и Гриффиндором. Ладно учителя, но теперь Гарри постоянно слышал над ухом нравоучительный голос Гермионы, которая, не уставая, твердила всё об одном: «Гарри, почему бы тебе не помириться с Малфоем? Он не такой плохой, как ты думаешь». И, к огромному удивлению Гарри, Рон туда же: «Да, приятель, Хорёк, конечно, противный, но вроде терпимый, когда не бросается оскорблениями». Малфой то, Малфой сё! Он устал постоянно слышать это имя, чёрт возьми! Только из-за всей суматохи, Гарри всё это безумно бесило, впрочем, Малфой тоже был не слишком рад, в очередной раз узнавая, что они снова в паре. И на что надеялись глупые профессора? Что как только война закончится, они с Малфоем кинутся друг к другу в объятия и начнут плести браслетики дружбы? Ага, как же! Да как с этим… с этим… У Гарри уже не было слов, но, в конце концов, как с чёртовым Малфоем вообще можно нормально общаться? — Вот и зачем только Снейп посадил меня с тобой! — Гарри попытался добавить в голос столько презрения, сколько мог. — С тобой просто невозможно работать в паре! — Можно подумать, я рад сидеть с шрамоголовым придурком вроде тебя, — Малфой закатил глаза, и Гарри уловил в этом жесте отвращение. В сердце остро кольнула обида: неужели Малфою настолько противно сидеть с ним в паре? Пытаясь прогнать странные и непривычные ощущения, Гарри поднял взгляд на Малфоя, который снова посмотрел на него: — Лучше бы я сидел с грязнокр… — он осëкся на полуслове, но тут же исправился: — С твоей лохматой подружкой Грейнджер. После войны у них было негласное правило — ни слова о чистоте крови. В войне участвовали все — и чистокровные, и полукровки, и маголорождëнные, — и всем в равной степени досталось. Но Гарри окончательно вывело из себя то, что подлый Малфой явно специально не сдержался, а оскорбления в адрес друзей Гарри по-прежнему терпеть был не намерен. Он двинулся к Малфою, сжимая руки в кулаки в бессильной ярости, и на это Малфой — чёрт бы его побрал! — только холодно усмехнулся и поднял левую бровь в вежливом недоумении. — Что, Поттер, не наигрался ещё в войну? Неужели Национальный Герой станет бить бедного Пожирателя Смерти? — наигранной невинности в ядовитом малфоевском голосе было хоть отбавляй. — Где твоё хвалённое благородство, Поттер? — Малфой хмыкнул и уставился прямо ему в лицо с наглым вызовом в серых глазах, и Гарри сорвался. — Как ты достал меня, Малфой! — он со всей силой вцепился в ворот его мантии и впечатал в стену. — Достал, слышишь?! — Малфой, на удивление, не пытался отстраниться, только усмехался ему в лицо, как бы говоря «ну давай, ударь меня». И он ударил. Кулак мазнул по гладкой коже и врезался Малфою в челюсть. Гарри поначалу даже испугался самого себя: он вообще после войны не хотел ни с кем драться, и правда, навоевался уже. Он не мог больше видеть ни кровь, ни насилие, он просто устал от всего этого и хотел жить как все. Так что о драках не могло быть и речи. Но Малфой… Малфой всегда его раздражал. Абсолютно всегда. На восьмом курсе он вообще замкнулся и ходил весь такой тихий, не приставал ни к кому, и — Гарри, наконец, признался себе в этом — это безумно его бесило. Он даже соскучился по постоянным перепалкам — как будто именно — кто бы мог подумать? — Малфой постоянно встряхивал его, вытаскивал из депрессии и — о, Мерлин! — возвращал к жизни. А теперь, без настырного слизеринца, жизнь сразу стала пустой, глухой и бесцветной. Как будто из неё разом выкачали все краски. Гарри, конечно, поначалу списывал всё на последствия войны, но видеть холодное равнодушие в серых глазах оказалось невыносимым. И сейчас, когда Малфой наконец-то тоже не сдержался, можно было выплеснуть на него всю накопившуюся ненависть. Малфой едва заметно дёрнулся от неприятных ощущений, и его лицо исказилось гримасой боли. Гарри снова занёс кулак, чтобы на этот раз врезать Малфою куда-нибудь в нос, но тот внезапно резко извернулся, вырвался из крепкой поттеровской хватки и подло поставил подножку, отчего Гарри закачался и, не удержав равновесия, рухнул на пол, тут же утягивая Малфоя за собой. Всё было почти как тогда, в старые добрые времена, когда их обоих, дерущихся, окружал круг любопытных учеников, и они так и катались по полу, пока МакГонагалл или другой преподаватель не разнимал их, предварительно сняв пару десятков очков. Но сейчас все сидели по пыльным классам, а коридор был пуст, и никто не мешал Гарри бить Малфоя снова и снова. В кончиках пальцев приятно кололо, магия сгущалась и искрила вокруг них, а сам Гарри уже толком и не понимал, где чьи ноги и руки — всё смешалось в бешеном клубке из мантий и кулаков. А в голове только одна мысль: бить, бить, бить. Выплеснуть всё, кулаком по красивому лицу, разбивая нос в кровь. Ударить куда-то под рёбра, чтобы смотреть, смотреть, как Малфой, задыхаясь, хватает губами воздух. Гарри засмотрелся: ровными, чуть обветренными, слегка припухшими оттого, что Драко постоянно облизывал их, такими, что хочется провести по ним языком и целовать, целовать до потери сознания и ярких звёзд перед глазами. Малфой, воспользовавшись его заминкой, быстро перевернулся и, оказавшись сверху, начал безостановочно наносить удары. Гарри почувствовал во рту металлический привкус крови — кажется, Малфой разбил ему губу. От этого в груди вдруг снова вспыхнула ненависть, горячей волной раскатываясь по всему телу, придавая сил. Гарри увернулся от очередного удара в грудь и, перехватив тонкие малфоевские запястья, подмял его под себя. Малфой под ним извивался раздражённой змеёй и что-то шипел, пытаясь вырваться, но Гарри держал крепко. Драко ожесточённо дёрнул ногой и попытался ударить его ботинком, но был остановлен чужой крепкой рукой, пресекающей любые попытки вырваться. Когда Малфой под ним снова постарался скинуть его с себя, Гарри не выдержал: — Я ненавижу тебя, Малфой! Ненавижу! — он с ненавистью посмотрел на Драко под собой и замер. Малфоевское лицо исказилось злой ухмылкой, она искривила его тонкие красивые губы, а в стальных глазах зажёгся серебряный огонь. Он выгнул светлую бровь, и на его лице явно проступил вопрос: «Ну что же ты, Поттер, силы закончились?» Нет, не закончились. Но Гарри всё происходящее вдруг показалось неуместным и глупым. Даже сама поза была нелепая, а ситуация заставляла отводить взгляд и разжимать пальцы. В внезапно навалившейся тишине было слышно только сбившееся тяжёлое дыхание, и Гарри даже не знал, что громче — его собственное сердце, что стучало в груди как бешеное, или звон в ушах, нарастающий с каждой секундой. Время замедлилось, загустело. Секунды закапали тягучими каплями сладкой патоки, затекали в мозг, и он медленно плавился, сгорая в плотном воздухе. Солнце, кажется, скрылось за тучами, и коридор погрузился в лёгкий полумрак. В образовавшихся тишине и напряжении Гарри разрешил себе взглянуть на Малфоя — тот почему-то затих под его руками и не шевелился. Его длинные — и как он раньше не замечал?  — ресницы отбрасывали на скулы голубоватые тени, глаза были слегка прикрыты, и огонь ненависти, ранее бушевавший в них, потух, а сам Малфой теперь тоже разглядывал его с нескрываемым интересом. Гарри скользнул взглядом дальше, сначала вверх, к волосам, которые сейчас, всегда идеальные, растрепались и небрежной волной разметались по каменному полу. Гарри поймал себя на дурацкой мысли, что, наверняка, они очень мягкие на ощупь, как дорогой шёлк, и их приятно пропускать сквозь пальцы. Пытаясь отвлечь себя от странных мыслей, он снова вернулся к изучению малфоевского лица. На его бледных щеках покоилась россыпь едва заметных светлых веснушек — и кто бы мог подумать? Почему-то Гарри показалось это очень странным — у вечно надменного и аристократичного Малфоя были веснушки. Но этот факт был таким трогательным и так сжал сердце, что Гарри поспешил отвести взгляд от малфоевских щёк, пока его взгляд не зацепился за родинку на светлом виске. Гарри присмотрелся и обнаружил ещё тёмные точки родинок по всему его лицу — они были словно звёзды, складываясь в созвездия на нежной молочной коже, и Гарри подумал, что именно здесь, на этой гладкой коже, идеально смотрелись бы дорожки его поцелуев, соединяя ниточками меток маленькие родинки. Гарри прерывисто вздохнул и опустил взгляд на губы Драко. Они по-прежнему были красивые и ровные, но на этот раз слегка блестели в полумраке коридора — словно лунный луч оставил на них свой след. И вообще весь Малфой казался ему волшебным и неземным — сотканным из звёздного света и лунных лучей — неповторимый и прекрасный, как вселенная, недосягаемый, как сам космос, белый, как мраморная статуя, и такой же холодный, как свежий ночной воздух. Кажется, Гарри непозволительно долго рассматривал его бледные губы, потому что они тут же изогнулись в презрительной ухмылке, и в тишине дня Гарри отчётливо услышал тихий смешок. Малфой издевался над ним? Ну точно издевался! Гарри поспешно перевёл взгляд на врага, и теперь в его серых глазах - серебристых, как звёздная пыль - горел наглый вызов. Он нарывается? Ну тогда Гарри сейчас… Гарри резко остановил сам себя и застыл над, казалось бы, беззащитным Малфоем с поднятой рукой. Вместо того, чтобы ударить, он снова перевёл взгляд на его губы, которые всё продолжали ухмыляться, и ему захотелось, до боли в груди, стереть эту ухмылку, заставить этот рот подчиняться, умолять, просить. От желания обладать и вновь проснувшейся ненависти закружилась голова. От мысли, что он сейчас может сделать с Малфоем, у него бы точно подкосились ноги, если бы он и так уже не сидел. Он уже даже не пытался прогнать эту мысль, он с каждой секундой всё больше понимал, что действительно может сделать это. Поэтому когда Малфой всё-таки попытался ещё раз вырваться из его рук, он резко наклонился к своему врагу (врагу ли?) и перед тем, как сделать это прошептал в чужие губы: — Ненавижу. Он накрыл грёбаный малфоевский рот своими губами, сминая их в жёстком поцелуе. Он был готов ко всему — к истерикам, к проклятиям и, в конце концов, к тому, что Малфой просто напросто оттолкнёт его и пошлёт куда подальше, но только не к тому, что Драко сначала неуверенно дёрнется, а потом сам подастся навстречу, переходя в наступление. Он ненавидел его. О, да, он просто ненавидел чёртов малфоевский рот, его невероятные губы, которые можно было целовать целую вечность, его руки, которые исступлённо тянули на себя, заставляя наваливаться сверху, его проклятые волосы, которые оказались ещё мягче, чем шёлк. Он ненавидел даже этот чёртов коридор и каменный пол! Ненавидел настолько, что даже любил. Гарри даже не был уверен, что ему нравится больше — сдаваться или брать. Поэтому он просто толкался языком в горячую тесноту малфоевского рта, а потом позволял его губам вытворять с собой такое, о чём он и не мечтал. Это было лучше всяких звёзд и галактик, лучше всей чёртовой вселенной — Малфой был лучше всего этого в сто раз. А может, и в тысячу. Но это было настолько неважно сейчас, что Гарри просто проигнорировал эту мысль, сталкиваясь с чужим языком и задыхаясь от невозможности происходящего. Он наконец-то мог теперь влажно провести языком по его тонкой шее, поцеловать каждую веснушку на нежных щеках и пометить каждую звёздочку родинок, проложить дорожку из поцелуев, расцветающих на бледной коже багряными метками. И пока он мог всё это делать, на мысли просто не хотелось тратить время. Внезапно Малфой резко дёрнул его на себя, нежно прикусил мочку и, обжигая дыханием, выдохнул в самое ухо, посылая по всему телу искорки наслаждения: — Я тоже, придурок. Я тоже.