"Patience" - терпение

- Ты выглядишь усталым. Тяжёлая неделя? Юнги поднимает на Намджуна пустой взгляд и криво улыбается. Неделя? Нет. Месяц? Возможно. Год. Два. Три. Вся жизнь. Он не произносит ничего из этого вслух, но ему и не надо. Намджун всё читает по его глазам, будто Юнги - открытая книга. Впрочем, не то чтобы его состояние сложно понять. Чёрные круги вокруг глаз от недосыпа, желтовато-оливковый цвет кожи, стоящие дыбом волосы и опухшее лицо. Заусенцы на пальцах кровят, как и трещинки на сухих губах, покрытых коркой, которую Мин то и дело подцепляет зубами, отрывая кусочки вместо того, чтобы воспользоваться бальзамом. Тот ещё красавчик. - Ладно, это был глупый вопрос, - сам себе отвечает Намджун и окидывает его пристальным взглядом. Юнги терпеть не может такие взгляды. Изучающие. Сканирующие. Просверливающие насквозь. Когда Намджун смотрит вот так, Юнги кажется, тот может увидеть его пустое нутро, устланное пеплом. Когда Намджун смотрит вот так, Юнги начинает бояться, что тот уйдёт. - Глупый, - эхом повторяет Мин и кивает на тонкое пластиковое меню. - Закажем что-нибудь? Я не очень голоден, но ради тебя согласен разделить порцию того жуткого острого жареного риса с креветками. Намджун широко улыбается, являя миру очаровательные ямочки. Он вообще весь такой - очаровательный. Юнги в миллионный раз украдкой рассматривает его и не понимает, почему природа наделила этого мужчину дом-геном. Не то чтобы Мин приверженец предрассудков. Совсем нет. В их мире встречаются самые разные доминанты и сабмиссивы. Юнги знает, существуют волевые жёсткие женщины-домы и покладистые мягкохарактерные мужчины-сабы. Есть ранимые и нежные женщины-сабы и стойкие непрошибаемые мужчины-домы. Есть пары, в которых сходятся по двое доминантов и по двое сабмиссивов. Этому давно никто не удивляется. Правда, социологи и психологи в один голос твердят, что такие пары крайне неустойчивы, и Юнги в некотором роде разделяет их мнение. В конце концов, он сам вырос в такой семье. В природе людей заложено быть ведущими или ведомыми. Нельзя быть одновременно доминантом и сабмиссивом, примеряя на себя обе роли. Полноценно - нельзя. Можно попытаться, конечно, как делают это некоторые «однополые» пары, но в таких отношениях всегда кто-то ломается: обычно тот, кто примеряет на себя обе роли одновременно, чтобы подарить комфорт своему партнёру. В природу доминантов не заложено примерять на себя роль сабмиссива. Сабмиссив сам по себе едва ли может играть в доминанта, потому что глубоко в душе является ведомым и желает быть им, отпустить себя, тогда как на деле приходится взваливать на свои плечи непосильный груз, чуждый и чужой. Не то чтобы не существует счастливых «однополых» пар, но их не так уж и много. Намджун же не примеряет на себя никаких чужих ролей. Он был таким, сколько Юнги его помнит, а помнит он достаточно. Они познакомились в старшей школе. Юнги учился на класс старше, но они встретились в секции по баскетболу и смогли подружиться. Он всегда удивлялся, что компромиссный спокойный Намджун позабыл в полной азарта и огня команде. Намджун на все ответы пожимал плечами, улыбался, сверкая ямочками, и спрашивал, что сам Юнги при своей «старческой угрюмости» позабыл в секции для «молодых и подвижных». За что не раз получал мячом по наглой заднице. Никакого уважения к хёну! Но шутки шутками, а оба так ни разу и не ответили на встречные вопросы друг друга. И если Намджуну явно нравилось напускать флёр таинственности на свой выбор, Юнги банально стыдился раскрыть правду. А правда заключалась в том, что он, рождённый с саб-геном, остро нуждался во внимании. У Юнги была самая обычная семья. Отец и мать работали, не покладая рук, чтобы обеспечить его будущее, и их не волновало мнение сына на этот счёт. Поэтому он так и не стал музыкантом, как всегда того хотел. Мать хотела адвоката. Отец хотел экономиста. Они, два доминанта, никак не могли договориться между собой и в итоге решили «бросить монетку»: кто больше вложится в образование сына финансово, тот и будет решать его будущее. Слушая бесконечные споры, воцаряющиеся по вечерам на кухне, Юнги с тоской листал вкладки с синтезаторами и понимал, что кто бы ни выиграл, другого выбора у него не будет. Поэтому он и подался в спорт. Ему нравилось внимание болельщиков. Нравилось внимание фанатов. Нравилось, как команда с ликующими воплями бросалась обнимать его после особо удачных бросков. Ощущая на себе повисшие тяжёлые тела сокомандников, скользя ладонями по их мокрым загривкам и открытым форменными майками плечам, задыхаясь от резкого острого запаха пота, Юнги улыбался «сахарной улыбкой», являя визжащим девчонкам из клуба поддержки дёсны, и чувствовал себя значимым. Чувствовал себя важным. Чувствовал себя кем-то. - Что будем пить? - уточняет Намджун, пробегаясь взглядом по второй карточке. Юнги на следующий день на работу. Они всегда встречаются в среду - маленькая пятница - чтобы перевести дух, и обычно не позволяют себе лишнего, но прямо сейчас Мин действительно слишком устал, слишком вымотан внеплановым рабочим проектом, чтобы задумываться о том, что будет завтра. В конце концов, они уже заказали обожаемый Намджуном - и самим Юнги, если честно - рис с таким количеством чеснока, что избавиться от запаха не поможет никакая зубная паста, даже состоящая из перемолотых мятных листьев, так чего дёргаться? - Пиво. Тёмное. Не помню название. То, которое с горьким привкусом. - Ты, правда, страдаешь выборочной потерей памяти или просто слишком крут для того, чтобы признать вслух, что тебе нравится что-то с названием «Dark Night»? - Заткнись. Официантка, что подходит обслужить их, никак не комментирует детские попытки двух взрослых мужчин закидать друг друга скомканными салфетками, спешно фиксирует заказ на напитки и закуску в маленьком блокноте, которые тарахтит Ким, ни на секунду не отвлекаясь от битвы, и улыбается им чуть более искренне, чем привычная картонная улыбка обслуживающего персонала. Юнги знает, почему так. Однажды стал свидетелем тихих перешёптываний этой девушки с одним из поваров. Она думает, что они с Намджуном пара. Думает, что Намджун - его доминант, и что их отношения - это мило. Кстати, об этом. - Что насчёт тебя? - спрашивает Юнги, начиная расправлять комки из салфеток, которые им ещё пригодятся с неуклюжестью Намджуна. - Ты тоже не светишься, как обычно. Проблемы с твоим подконтрольным сабмиссивом? - Когда ты говоришь так, складывается ощущение, что я пытаюсь выдрессировать собаку. Намджун не поджимает губы и не смотрит осуждающе. Тон его голоса не меняется, как и ритмика речи, но Юнги всем своим нутром ощущает чужое недовольство. Так странно. Это выше простого понимания. Это сложно объяснить словами. Это инстинкты, заложенные в нём саб-геном: чувствовать настроение близких ему доминантов. Не то чтобы их много, и именно этим Юнги объясняет самому себе то, как легко ему настроиться на волну Намджуна, почувствовать его настроение, понять его состояние. Он едва ли хоть раз задумывался о других причинах этого феномена. Он никогда не признается, что не позволял себе задуматься. - Ты знаешь, я не хотел прозвучать грубо. В уголках губ Намджуна затаивается намёк на улыбку. - Но прозвучал. Пожав плечами, Юнги отводит взгляд. Он не сторонник предрассудков и стереотипов, Намджун это прекрасно знает, и Мин надеется, что тот также понимает, что Юнги на самом деле не считает стремящихся к отношениям сабмиссивов какими-то неправильными, жалкими или никчёмными. Это нормально. Это в их природе. Сабмиссивы могут сколько угодно быть самостоятельными и самодостаточными личностями, и это не неправильно. Всё живое стремится к стадности, это облегчает процесс выживания, но стадность не означает потерю личности, индивидуальности. Желать состоять в отношениях, желать иметь опору, желать иметь близкого человека - это не слабость и не никчёмность. Даже сильным мира сего нужна поддержка, так что уж говорить про сабмиссивов, в которых природой заложено быть ведомыми? Быть может, Юнги выражается так резко от того, что на самом деле глубоко в душе немного завидует неизвестному сабмиссиву, над которым Намджун несколько лет назад взял шефство, и о котором он до сих пор ничего толком не знает. Это давно стало нормальной практикой. Старые времена, когда доминанты и сабмиссивы не могли находиться в одной комнате без присмотра со стороны, канули в лету века назад. В двадцать первом веке, где доминантность и сабмиссивность людей считаются понятиями изученными, привычными, естественными, никого не волнует, что свободные доминант и сабмиссив выпьют вместе кофе или прогуляются в парке. К тому же, пусть сабмиссивы являются ведомыми партнёрами, доминанты не являются высшей точкой иерархии, независимой и превозносимой, как было когда-то. Нет, совсем нет. Доминанты точно так же зависят от своей природы. Дом-ген в них требует найти пару и позаботиться о ней, убедиться, что с выбранным сабмиссивом всё в порядке. - Мы комфортим друг друга, - обожает разглагольствовать на эту тему Тэхён, парнишка с дом-геном из курьерского отдела фирмы, в которой работает Юнги. - Доминант пытается осчастливить сабмиссива. Сабмиссив пытается осчастливить доминанта. Когда получается, обоим хорошо. Когда не получается, обоим плохо. Это замкнутый круг. Если доминант устоялся по жизни и живёт припеваючи, но не сможет осчастливить выбранного в партнёры или взятого под шефство сабмиссива, он и свихнуться может. Я читал про такие случаи. Некоторые кончают жизнь самоубийством. Это одновременно ужасно и трагично. Ну, знаешь, хён, с одной стороны, я могу понять таких доминантов. Если доходит до края, это значит, их психика изрядно пострадала от происходящего. С этим не справятся, уже не смогут помочь никакие врачи. С другой стороны, это так эгоистично, ведь сабмиссив, чей доминант отправился на тот свет, недолго без него протянет. Это называют эффектом попугаев-неразлучников или как-то так. Молодёжный сленг Тэхёна на контрасте с чистой речью Намджуна постоянно режет слух Юнги, но он всегда внимательно слушает, даже если делает вид, что парень ужасно раздражает его своей болтовнёй. Ким, вероятно, это замечает, потому что не ведётся на убийственные взгляды и пару раз в неделю обязательно заваливается к Юнги в обеденный перерыв со стаканом кофе и очередной, обычно жуткой байкой о реакциях доминанта на несчастье выбранного сабмиссива. Это приоткрывает для Юнги завесу чувств доминантов, и поэтому он каждый раз ждёт прихода Тэхёна с нетерпением. Обычно доминанты довольно закрытые личности и не треплются о чувствах, но Тэхён не такой как другие. У него душа нараспашку и язык без костей, и Юнги с удовольствием этим пользуется, потому что хочет хоть немного понять, что же на душе у людей с дом-геном. Ему это интересно по многим причинам, но среди главных - Намджун. В школе Юнги никогда особо не задумывался о том, что у него с другом разные природы, а после они и вовсе потерялись, разъехавшись из-за учёбы. Точнее, Намджун уехал в Сеул в какую-то жутко крутую академию для парней с IQ за миллион, а Юнги остался учиться в Тэгу, ненавидя каждый день учёбы и своей серой унылой жизни, которая после отъезда Намджуна и окутавшего одиночества стала напоминать Ад. Они встретились спустя несколько лет в парке посреди Пусана, куда, как оказалось, оба приехали, чтобы сменить обстановку и немного отдохнуть. Это не было красиво, как в книжках или фильмах. Была отвратительная погода, и Юнги, замёрзший и голодный, с дикими глазами мчался через парк, пытаясь быстрее добраться до гостиницы, когда услышал громкий мученический стон и причитания на французском, среди которых слух безошибочно угадал бесконечно знакомое «криворукий идиот». Он тогда замер, будто врезался в стену, а после резко обернулся и увидел стоящего через дорожку Намджуна, смотрящего на упавший прямо в лужу ежедневник. - Я всегда ругаюсь по-французски. С моей криворукостью ругань сама рвётся с языка, и мама так бесится из-за этого. Но если я ругаюсь по-французски, она либо не понимает, либо понимает, но так занята тем, что разрывается между негодованием и гордостью из-за того, что я знаю пару-тройку языков, что я успеваю смыться до того, как грянет буря, - пояснил свою причуду Намджун в далёком прошлом, когда они на пару пытались отмыть с его белой рубашки разлитый по неаккуратности кофе. - Знаешь, твоей мамы здесь нет. Ты мог бы начать ругаться, как нормальный человек, - сказал Юнги, подходя ближе и с усмешкой наблюдая за тем, как Намджун кончиками пальцев поднимает промокшую книжицу. - Юнги? - так же резко, как и он сам, обернулся к нему Намджун. И вдруг отшвырнул ежедневник обратно в лужу, кинулся к нему, в несколько широких шагов преодолев барьер газона, и обнял так крепко, что кости затрещали, а лицо до боли вжалось в широкое крепкое плечо. - Юнги! И вот это уже было как в книгах или фильмах, потому что Юнги... Юнги почувствовал себя в его болезненно-жадных объятиях так, будто вернулся домой. - Вспомнил что-то приятное? Голос Намджуна возвращает в реальность, и Юнги встряхивает головой, чтобы скинуть оцепенение. Поднимает взгляд на друга и в который раз оценивает с головы до ног. Взъерошенные высветленные волосы выглядят так, будто Намджун только что из салона. Чёлка уложена ракушкой и открывает красивый лоб. Очки в тяжёлой тёмной оправе и тёмно-синий вязаный свитер с высоким горлом придают учёный вид. Кажется, Намджун вот-вот достанет какую-нибудь методичку и начнёт зачитывать лекцию. Брюки чистые и отглаженные. Погода на улице полный отстой, но ботинки сверкают, будто их начистили сразу же, как только Намджун перешагнул порог этой маленькой семейной забегаловки. Правда в том, что ничего такого он не делал, они с Юнги пришли вместе, и тот уверен в этом на сто процентов. А вот в то, что Намджун использует какую-то тайную магию, поверить очень легко, потому что он выглядит безупречно всегда, и это удивительно. С его-то неуклюжестью. - Нашу встречу в Пусане. Я уже говорил тебе, но... До сих пор удивляюсь, что мы стали настолько близкими друзьями. Я не люблю... Мне всегда было сложно подпускать людей к себе. Сложно довериться кому-то. Я привык к тому, что люди не находят меня интересным или привлекательным для того, чтобы одарить своим вниманием, компанией. Я был расстроен, когда ты уехал, но не сильно удивлён. Как-то так всегда получалось, что жизнь разводила меня с приятными мне людьми. А потом мы встретились в Пусане, и ты кинулся меня обнимать, и я... Знаешь, это странное чувство, будто вернулся домой? Столько лет прошло, а меня всё ещё не отпускает эта мысль. Ты был моим другом, моим лучшим другом, но это чувство... Как будто ты для меня роднее собственной семьи или что-то в этом роде. У Намджуна делается очень странное лицо. Юнги старается не смотреть на него, пока выплёскивает неожиданный наплыв чувств, потому что ему стыдно за всю эту ванильность, обычно присущую романтичным подросткам, верящим в чистоту и непорочность мира вокруг. По ощущениям у него покраснело лицо, и горят кончики ушей. Из-за этого прямо посмотреть на Намджуна не хватает смелости, но краем глаза Юнги всё-таки замечает тень скользнувших по чужому лицу эмоций. Намджун как будто весь разом подбирается, как спрессованная пружина, а потом беззвучно долго выдыхает и... Растекается по стулу, расслабляет напряжённые с самого начала встречи плечи, по которым Мин узнал о чужой усталости, и растягивает губы в лёгкой искренней улыбке. В его взгляде, обращённом на Юнги, вся мягкость мира, всё его тепло, и от этого лицо начинает гореть ещё сильнее и ладони потеют, и пульс учащается. Так странно быть объектом подобного взгляда. На Юнги никто никогда не смотрел так, как порой смотрит на него Намджун. Из-за этого ему настолько же волнительно и приятно, насколько и неуютно. - Откровенность за откровенность? - предлагает Намджун, чуть подаваясь вперёд, и продолжает, не дожидаясь ответа. - Не ты один почувствовал себя так. Все те годы после того, как я уехал, мне было непросто. У меня появились приятели и даже друзья, но ни с кем из них я не сблизился до такой степени, как сошёлся с тобой когда-то. Они не видели, каким я был в прошлом. Они не могли понять до конца, глядя на меня настоящего, мои истории о школьном времени, когда я был невысоким, полным и очки носил из-за проблем со зрением, а не для красоты. Они не понимали, каково быть белой вороной просто из-за того, что ты умнее всех в классе, потому что учились в специализированных крутых школах, которые моя семья не могла себе позволить. Они не знают меня настоящего до сих пор. Они вряд ли когда-то смогут полностью меня понять, несмотря на долгие годы дружбы. Поэтому, когда я услышал твой голос там, посреди Пусанского парка, то едва ли мог контролировать себя. Столько всего грузом копилось, копилось, а потом я просто увидел твою усмешку, и как плотину прорвало. Ты прав. Это было именно оно: возвращение домой. Скулы Намджуна трогает румянец, и Юнги невольно засматривается. Ему всё ещё неловко из-за поднятой темы и откровенности, но ответное признание друга успокаивает, а ещё Мин неожиданно чувствует душевный подъём. От мысли, что Намджун тоже скучал по нему, вспоминал его, становится тепло в груди. От понимания, что он тогда не только сам отвлёкся, испытывая непередаваемую радость из-за неожиданной встречи, но и смог отвлечь Намджуна, появился в его жизни так вовремя, внутри живота ворочается что-то, напоминающее воздушный шар, наполненный гелием. Это щекотно. Губы вновь растягиваются в улыбке, несмотря на тот факт, что спустя мгновение Намджун начинает вновь закрываться, как и любой доминант после вспышки эмоций. Всего мгновение, крошечное, доли секунды, но Мин чётко видит, замечает барьер, который возводит Ким, отгораживаясь, закрываясь эмоционально. - Ну а вообще это неудивительно, - продолжает Намджун уже более спокойно и приспускает очки на кончик носа, поигрывая бровями. - Я ведь такой красавчик, если ты не знал, Мин Юнги-хён. Неудивительно, что ты пал к моим ногам. - Отвратное обращение, прекрати немедленно, - стонет Юнги, кидаясь салфеткой, и отбивает подачу, усмехаясь. - Единственный, кто тогда пал к твоим ногам, это твой ежедневник. Буквально. В лужу. Криворукое ты недоразумение. Намджун пытается притворно ранено схватиться за грудь и задевает пиалу с соусом. Густая ароматная жидкость заливает половину столешницы крошечного столика. Ойкнув, Намджун принимается извиняться и хватается за салфетки, но Юнги зыркает на него, командным тоном приказывая держать руки при себе и на виду, сам берёт салфетки и начинает аккуратно промакивать соус, чтобы не залить свои брюки. Подошедшая с влажной губкой официантка улыбается виновато заломившему брови Намджуну, помогает Юнги вытереть столешницу и утверждает, что ничего страшного не произошло, и она принесёт им замену. Судя по лукавству и смешинкам в глазах, она в восторге от сцены, свидетельницей которой стала: невысокий щуплый ворчливый сабмиссив с глазами убийцы, страдающего бессонницей, строит напоминающего виноватого щенка лабрадора доминанта. Юнги уверен, перед тем, как принести им новый соусник, девушка обязательно пошушукается о них с тем самым не менее любопытным поваром. Тему сабмиссива, над которым Намджун когда-то взял шефство, и о котором не любит распространяться даже в его компании, Мин этим вечером больше не поднимает.

***

Пасмурное небо постепенно меняет свой цвет. Лёжа на полу уже второй час, Юнги наблюдает за тем, как светло-серые тучи наливаются чёрным цветом, и задумывается, как быстро на этот раз в городе закончится золотая осень. Судя по всему, если осенняя красота и воцарится в парках, то на считанные дни. Сентябрь толком не разошёлся, первые числа, а ветер уже такой резкий, порывистый, холодный. Он навевает мысли о стенах дождя, хлюпающей промокшей обуви и болях в горле. Закрыв глаза, в темноте под веками Юнги видит размытую землю, грязные лужи и темнеющие на фоне серого неба кривые силуэты голых деревьев. Унылая картина. Впрочем, возможно, всё дело в его никаком настроении, из-за которого мир в последние дни видится исключительно в чёрно-серых тонах. - We all lie. Tell you the truth? Sometimes we laugh and easily lie, - звучит в тишине тягучий печальный женский голос, льющийся из колонок. Это, наверное, самая большая трата денег, которую Юнги позволил себе однажды и о которой не пожалел: хорошие колонки с отличным звуком и отдачей. Иногда у него случаются плохие дни. Очень плохие. Дурные мысли заполоняют голову, активируя полную пассивность, и Юнги просто лежит на полу целый день, слушая одну и ту же песню на повторе и чувствуя спиной вибрацию бита, бегущую по полу. В его крошечной съёмной квартире с протекающими трубами и ржавой ванной очень толстые стены, и это огромный плюс. Никто не жалуется на шум, даже если соседи, такие же работяги, как он, почти живущие в офисах на другом конце города, находятся дома. Впрочем, чаще всего плохие дни выпадают не на выходные, и Мин просто берёт отгулы за свой счёт, зная, что порой в подобные наплывы разрушающего его настроения не может вымолвить ни слова. Телефон вибрирует негромко, сползает с края столешницы и падает на пол в метре от его лица. На экране высвечивается входящий вызов и фотография Намджуна, набивающего щёки глазированными розовыми кексами. Юнги ощущает их фантомный привкус на языке. Начинка шоколадная, глазурь клубничная, а тесто мягкое и скрывает в себе дроблёные орехи кешью. Для детей на эти кексы ставят маленьких фиолетовых единорогов из сладкой мастики. Для детей и для Намджуна, который нисколько не смущается подобных жестов. По его мнению, взрослые люди часто делают что-то, любят что-то, отдают предпочтение чему-то, что ассоциируется обычно с детьми, потому что во взрослой жизни нет ничего хорошего, ничего яркого, ничего по-настоящему радующего, и стыдиться этого глупо. - Play with a mask to hide the truth. People cheat each other, right? Маски. Юнги любит маски. Маски помогают отгораживаться от людей вокруг, прятать истинные эмоции и мысли. Прятать себя. Никому вокруг обычно нет дела до тебя настоящего. Людям важна внешность, важны манеры, важно материальное состояние. За масками можно скрыть многое. Все носят маски, и Юнги не исключение. Он мил с коллегами, несмотря на тот факт, что ему нравятся всего трое из огромного коллектива. Он смеётся над чужими несмешными шутками, чтобы не создавать напряжение, неловкие ситуации, не показаться снобом или что-то в этом роде. Даже если шутки действительно глупые или бессмысленные. Любимой маской является маска самодостаточности. Юнги знают как человека, разбирающегося со своими проблемами один на один, ненавидящего, когда кто-то лезет со своим мнением или пустыми советами. Коллеги шушукаются за спиной, удивляются. И делают ставки, конечно. Ставки на то, как быстро Мин Юнги, одинокий сабмиссив, влачащий жалкое, но гордое одиночество, сломается. Идиоты, не видящие дальше его выверенных холодных улыбок и тяжёлых пустых взглядов. Они понятия не имеют. Они не имеют ни малейшего понятия... Когда Юнги сломался? Когда родители дали понять, что не будут оплачивать его будущее музыканта? Когда мечта всей жизни превратилась в прах? Когда Намджун, отводя взгляд и крепко сжимая его ладонь, признался, что смог поступить в академию в Сеуле? Когда он остался совершенно один посреди густонаселённого города, будто призрак среди теней? Когда внутри со звоном лопнуло? Когда на лицо легла первая маска? - Alright, it's a, it's faker. Shout it. Юнги врал всегда, не желая выставлять себя на посмешище. Ещё со школы, в которой не смел признаться даже Намджуну, как ему нужно внимание людей, как оно ему необходимо, почти жизненно, критически, чтобы чувствовать себя человеком, личностью, а не пустым местом или вложением родительских денег в «будущее». А потом Намджун уехал, и Юнги вновь стал невидимкой. Он жил почти на автомате. Дни были одинаковые, унылые, серые. Они имели вкус пепла: сгоревших надежд и нотных тетрадей. Когда Намджун вернулся, когда они столкнулись в Пусане, куда оба сбежали от своих реалий, Юнги уже не был прежним. Хлипкий карточный домик души рухнул, а сам он упал на руки Намджуна сломанный и потерянный, отчаявшийся. И ему за это стыдно, бесконечно стыдно. «Не глупи, Юнги. Ты всегда будешь для меня на первом месте», - звучит в голове раздражённый голос друга. Намджун редко позволяет себе всплески негатива, но если так случается, всегда виноват Юнги. Обычно всё происходит по одному сценарию: он напивается и начинает просить прощение непонятно за что, потому что порой чувства очень сложно облечь в слова, а Намджун обнимает его за плечи, цыкает, закатывает глаза и требует немедленно прекратить. Он говорит ему много тёплых слов. Он говорит о том, как Юнги важен ему. И Мин слушает, впитывает в себя эти слова, пропитывается чужим теплом и запахом одеколона. И ненавидит, бесконечно ненавидит себя за то, что пользуется своим другом, его доверием, его близостью. Пользуется тем, что Намджун - доминант. Юнги сильный. Юнги самодостаточный. Юнги волевой. Он спокойно справляется с трудностями, решает свои проблемы и разбирается с последствиями тех, что не сумел предотвратить и исправить. Он не из тех сабмиссивов, что мечтают о семье и детях, кольце на пальце и собаке. Но это не значит, что ему не нужен доминант. Юнги сильный, но иногда эта сила оборачивается против него самого, и тогда он падает, буквально, и лежит на полу, не в силах пошевелиться, вымолвить хоть слово. Он смотрит на пустое безликое небо, ощущает жжение в глазах, бегущие по вискам слёзы, а сердце бьётся в такт льющейся из колонок музыке, и Мин ощущает себя разбитым, потерянным, безвольным. И завидует. Бесконечно завидует сабмиссиву, над которым Намджун взял шефство. Ненавидит себя за это по многим причинам, но ничего не может с собой поделать. Если у него и есть свой человек, единственный человек, это Намджун. Всегда был он. Только рядом с ним спокойно и комфортно. Только рядом с ним Юнги может расслабиться, открыть свою душу, не следить за словами. Только рядом с Намджуном Юнги чувствует себя... Чувствует себя дома. Как будто за стенами квартиры шторм, а за жёлтыми окнами мягкие пледы, горячий чай и любимые программы ТВ про жизнь на дне океана. Но в этом заключается и вся проблема. Из-за постоянного сравнения всех доминантов в округе с Намджуном Юнги до сих пор один. Мин не писаный красавчик, но достаточно привлекателен, чтобы некоторые коллеги продолжали приглашать его вместе пообедать, несмотря на регулярные отказы. И ему бесконечно совестно за мысленные колкости в адрес друга, потому что Намджун ни в чём не виноват. Он не имеет никакого отношения к тому, что Юнги - ранимый, застенчивый, замкнутый меланхолик с агрессивной реакцией на чужие попытки изменить его крошечный уютный мирок. К тому, что он - обожающий маски лицемер, привыкший прятать внутри себя сильные эмоции, которые под конец взрываются в нём, рвут на части изнутри, заставляя валяться на полу позабытым растоптанным мусором. Просто так сложилось, что Юнги всех сравнивает с Намджуном, пытаясь найти похожего человека, и терпит неудачи. Просто так сложилось, что Юнги банально боится открыться кому-то, боится довериться. Отношения доминанта и сабмиссива - это всегда ведущий и ведомый, подчиняющий и подчиняющийся. Порой Юнги отчаянно хочет переложить на кого-то груз ответственности, не отвечать за последствия своих слов и действий, вот только он боится отдать контроль. Хотя иногда Юнги бывает честным с собой и признаётся хотя бы самому себе, что и Намджуну отдать контроль было бы страшно до цветных мушек перед глазами и леденеющих кончиков пальцев. Наверное, попытайся тот вести себя с ним как доминант, и их дорожки разошлись бы. Юнги привычен к своему Намджуну-другу: улыбчивому неловкому парню, мужчине, который пишет получающие мировую известность и престижные награды научно-социальные книги и философские трактаты о дом-саб-природе людей, при этом обожая глазированные розовые кексы с единорогами и диснеевские мультфильмы про принцесс. У всех свои способы справляться со стрессом, верно? Но Мин не уверен, что сможет так же легко воспринимать Намджуна-доминанта, контролирующего, приказывающего и манипулирующего, что заложено в природе каждого человека с дом-геном. Именно поэтому Юнги никогда не просил Намджуна взять над ним шефство. Именно поэтому он никогда не пытался привнести в их отношения флёр псевдо-подчинения природе. Именно поэтому он завидует сабмиссиву Намджуна. Потому что относительно чужого незнакомого человека всегда видится идеальный сценарий, который не припишешь по отношению к себе. Намджун - необычный доминант. В нём стальной стержень, но он, умело замаскированный, не бросается в глаза. Намджун располагает к себе. Он позитивный интересный человек, очень внимательный и чуткий. Да, он король разрушений и коронный взгляд у него щенка лабрадора, но это то, что делает Намджуна Намджуном. Наверняка его сабмиссив бьётся в экстазе от того, что находится под шефством такого доминанта. Наверняка его сабмиссив счастлив, а это, если верить болтовне Тэхёна, делает счастливым и самого Намджуна. Замкнутый круг отношений доминантов и сабмиссивов. Когда Намджун приезжает на их встречи, пышущий хорошим настроением и энтузиазмом, Юнги буквально разрывается. С одной стороны, он всегда рад за друга. С другой, ревнует и хочет быть единственной причиной его хорошего настроения. При всей своей трусливой природе Юнги тот ещё собственник. И от этого тоже несёт лицемерием. Телефон ещё раз загорается экраном. Всё тот же контакт. Всё то же нелепое фото, от которого губы ломаются в кривой улыбке. Юнги хотел бы ответить, вот только голос всё ещё не слушается. Во время первого приступа много лет назад он жутко испугался. Подумал, что больше никогда не сможет заговорить. Во время следующих приступов он был уже готов к подобному раскладу: когда каша в голове, язык отнимается, а все кости будто исчезают из тела. Проблема в том, что Намджун о его приступах не знает. В том, что Юнги никогда не игнорирует его звонки и сообщения. В том, что у Намджуна есть запасные ключи от его пропахшей пылью крошечной клетушки, в которой из плюсов только толстые стены и огромное окно, через которое видно небо. Если Намджун решит, что что-то случилось, он может и примчаться. Юнги и хочет и не хочет этого одновременно. Ему нужна поддержка, и он понимает это. В то же время в его голове каша из обрывочных воспоминаний о проблемной юности и мысли о том, что если он прямо сейчас задохнётся, никто и не узнает. Дурацкие мысли. Чёрные мысли. Юнги знает об этом. Знает, что это неправда. По крайней мере, есть один человек, который будет скорбеть о нём. И именно этого человека Юнги никогда бы не хотел расстроить своей смертью, случайной или специальной. Но эти мысли лезут в его голову, и он так сильно разбит, что не может бороться с ними. Не может бороться ни с чем. - Run away with me. It'll be the way you want it, - доносится из колонок. - Юнги? Эй, ты дома? - доносится из коридора вслед за хлопком входной двери. Сколько времени прошло с тех пор, как звонки прекратились? Час? Два? Три? Мин не знает, но состояние его едва ли улучшилось. Всё, на что его хватает, это подавить желание зажмуриться и медленно закрыть глаза, сделав вид, что он просто спит. Вот только безвольность из его тела и разума исчезает. Мысли начинают судорожно носиться в голове. Стоило догадаться, что Намджун так отчаянно названивал ему и писал не просто так. Он ведь сам сказал, что в середине месяца у него будет очень много работы из-за скорого выхода новой книги, и они не смогут видеться каждую неделю, как делали до этого почти всё лето без перерывов. Наверняка случилось что-то серьёзное. Наверняка у Намджуна проблемы. Наверняка это огромные проблемы, раз он заявился к нему домой в двенадцать утра в четверг. В это время Юнги всегда на работе, и визит Намджуна означает, что тот уже побывал в офисе и узнал о его отсутствии. Из груди рвётся невольный страдальческий стон. Если Намджун столкнулся с Сокджином, житья Юнги не будет. Впрочем, эти мысли мгновенно вылетают из головы, потому что за спиной слышатся шаги, и Юнги вспоминает о своих первоначальных переживаниях. Мелочно думать о себе, когда у Намджуна что-то случилось. И он точно не может продолжать лежать тряпкой у ног нуждающегося в нём человека, который сам не раз подставлял ему своё плечо. Удивительно, но мысленная ругань на самого себя и раздражённое, шипящее даже в голове «соберись, тряпка» помогают. Мин всё ещё не чувствует языка, но мышцы перестают так сильно напоминать желе, и он неловко перекатывается на спину, перехватывая взгляд застывшего на пороге Намджуна и пару раз медленно моргая. Заторможенно для своего состояния. Сонно для стороннего наблюдателя, как он отчаянно надеется, потому что волновать Намджуна своим состоянием - последнее, чего хочет Мин. - Ммм? - тянет лениво, снова заторможено моргая, и неловко приподнимается на локтях. Намджун не реагирует сначала. Смотрит на него как-то странно. Радужка потемневшая, желваки с ума сходят, пальцы сжаты в кулаки так сильно, что кажется, вот-вот появятся капли крови из-за впившихся в кожу ладоней ногтей. Он выглядит так, будто нестерпимо хочет Юнги врезать, и Мин судорожно пытается вспомнить, где мог накосячить, о какой важной дате мог забыть или событии, или встрече, но память не даёт никакой информации. Ему бы спросить, что происходит, но язык не подчиняется воле хозяина, и всё, на что Юнги хватает, это вскинуть бровь. Будто спусковой механизм срабатывает, и Намджун в два шага оказывается рядом, падает на колени и сгребает его в охапку. Он ничего не говорит, только трясётся, как если бы сдерживал рыдания, но когда спустя пару минут отстраняется, Юнги видит сухие глаза, пусть выражение их и дикое, и радужка почти чёрная. - Я облажался, Юнги, - едва слышно шепчет Намджун и крепче сжимает его плечи. - Ты нужен мне. Ты очень мне нужен. Прости, знаю, у тебя внеплановый выходной, и ты бы с радостью проспал весь день, но я... Поедем со мной в Пхохан. Пожалуйста. Я... Мне надо, Юнги. Очень надо. Но я не могу поехать один и не могу попросить никого другого. Только тебя. Пожалуйста. - К... Морю? - сипло, едва слышно всё-таки выдавливает из себя Юнги, ломано улыбаясь, и чужие пальцы на его плечах сжимаются ещё сильнее, наверняка до синяков. - К морю, - выдыхает Намджун и без особых усилий вздёргивает его на ноги.

***

На берегу оказывается чертовски холодно. Ветер воет и вздымает мелкие песчаные завихрения. Море, тёмное и рокочущее, бурлит, яростно набрасываясь на берег волнами, оставляя на тёмном мокром песке грязно-жёлтые разводы пены. Юнги ёжится и понимает, что выбрал неподходящую одежду. В городе в худи, кожанке и лёгком шарфе ещё довольно тепло, но возле воды он промерзает неимоверно быстро. Утренний приступ тоже сыграл в сотрясающей его тело дрожи не последнюю роль, и как бы Мин ни пытался её скрыть, у него не получается. Намджун оказывается за спиной и крепко его обнимает, сгребая в объятия, прижимая к своей груди и устраивая подбородок поверх макушки. - Прости, - говорит глухо. - Знаю, ненавидишь подобное, но мне... Нужно. - Всё в порядке, - шелестит Юнги и расслабляется, облокачивается о чужую грудную клетку. В целом он не то чтобы врёт. Ему всё ещё плохо, и голова начала болеть ещё пару часов назад, но это не играет роли. Он благодарен Намджуну за то, что тот, сам того не ведая, в очередной раз спас его. Четыре часа на поезде и ещё час до береговой линии на взятой напрокат машине встряхнули его, выбили мутный туман из головы. И снова благодарность, радость и стыд смешиваются внутри. Юнги кажется, он пользуется Намджуном, пользуется его проблемами, чтобы искоренить свои собственные. Намджуну наверняка нужна его поддержка, тёплые слова, совет, а всё, что он может делать, это растекаться в его руках, жмурить из-за режущего ветра глаза и мелочно радоваться теплу и крепости объятий, прогоняющих холод не только из тела, но и из души. - Если... Если тебе нужна моя помощь... - выдавливает он из себя, накрывая ладонями замок из пальцев на своём животе. - Нет. Нет, всё в порядке, - выдыхает ему куда-то в шею Намджун, и ветер тут же щипает холодными невидимыми пальцами кожу. - Я не... Просто будь рядом. Больше мне ничего не надо. - Точно? - неуверенно спрашивает Юнги, набираясь смелости и поворачивая голову. Взгляд у Намджуна снова как у выброшенного под дождь щенка лабрадора. Юнги хочет свернуть шею тому, кто виноват в состоянии его друга, его человека, его соулмейта. Хочет разбить в кровь лицо того, кто довёл Намджуна до подобного состояния, когда плечи доминанта напоминают каменные горы, а объятия - жёсткий болезненный капкан. Как будто Намджун опасается, что если ослабит хватку, Юнги исчезнет без следа. Растворится в накатывающих на берег мутных волнах. Так странно. Приятно. - Мне неловко просить, - помедлив, всё же говорит Намджун и прижимает его плотнее к себе. - Всё, что угодно. Ты же знаешь, Намджун-а, - мягко отвечает Юнги, делая паузы между словами, чтобы подавить остаточную дрожь в голосе. - Твой шарф, - говорит Намджун, отводит взгляд на мгновение, а после вновь заглядывает Юнги в глаза. - Он нравится мне. Мы можем поменяться? - Он совсем не греет, - на всякий случай предупреждает Юнги, хотя уже начал стаскивать шарф с шеи. Намджун ничего не отвечает. Вместо этого он развязывает собственный шарф крупной вязки, тёмно-красный, тёплый, пропахший терпко-сладким одеколоном, и наматывает его на шею Юнги. Шарф Юнги он забирает и оборачивает вокруг своей шеи под воротом пальто, подтаскивая ткань поближе к подбородку и ушам. Выглядит нелепо, но Юнги точно не собирается спорить о каком-то шарфе. Вместо этого он снова отворачивается и облокачивается на грудь Намджуна спиной, позволяя тому уткнуться лбом себе в висок. Не понимая ситуацию, не в силах вытащить из Намджуна ответ на вопрос о том, что произошло, хотя пытался несколько раз что в поезде, что в машине, Мин пытается понять, что ему делать и стоит ли делать хоть что-то вообще. Растворившись в шуме волн и бессвязных мыслях о происходящем, в отголосках звучащей в глубине сознания музыки, он не замечает, как проходит почти сорок минут. Просто в какой-то момент приходит осознание, что последствия приступа окончательно прошли, шарф Намджуна согрел шею так, что стало даже немного жарко, несмотря на ветер, а в груди поселилось то самое чувство, что всегда возникало рядом с Намджуном: возвращение домой. Все тревоги и надуманные чёрные мысли отступили, размылись, исчезли. Юнги делает первый лёгкий глубокий вдох. Странно, но ему кажется, буря внутри Намджуна успокаивается в тот же момент.

***

- Я не уверен, что нам можно здесь находиться, - замечает Юнги. - Брось. Где твой бунтарский дух? - лукаво улыбается Намджун и крепче сжимает его запястье, ведя за собой по тёмным коридорам. - Там же, где прописаны уголовные наказания и штрафы за незаконное проникновение куда-либо. - С возрастом ты становишься всё зануднее, Юнги. - А тебе с возрастом шило в заднице всё больше не даёт покоя. - Это точно. Со мной не соскучишься. Намджун выглядит настолько довольным собой, что Юнги не сдерживается, широко улыбается. Завидев его улыбку, Намджун и вовсе начинает сверкать. Порой он невыносим. Память услужливо подбрасывает воспоминания из прошлого: Ким всегда был таким. Юнги никогда не знал, какая блажь тому ударит в голову. Проникнуть на территорию чужой школы, чтобы обследовать спортзал перед предстоящим матчем. Отвлечь пожилую библиотекаршу, чтобы проникнуть в картотеку и узнать, кому отошла нужная книга, чтобы после найти безалаберного школьника, задерживающего срок её сдачи, зажать в углу и припугнуть. Проникнуть в закрытый бассейн во время каникул, наполнить его водой и плавать до тех пор, пока не заявится сторож. Вся несправедливость в том, что если их ловили, получал всегда Юнги. Из них двоих ангелочком с нимбом над головой выглядел пухлощёкий Намджун в уродливых очках и с дурацкой стрижкой, а не Юнги, уже в школьные годы ставший похожим на типичного школьного засранца из дорам лишь из-за своей причастности к баскетболу, пофигистичного отношения к учёбе и леденящих душу взглядов. И никого не волновало, кто из них доминант, а кто - сабмиссив. Порой это и вовсе играло против Юнги, будто он подначивал Намджуна, а тот не мог отказать ему из-за природы. Когда случались такие лекции, Мин чуть не лопался от злости. Намджун, предатель, едва ли умело маскировал смешки под кашель. Знали бы учителя! - Штраф сам будешь выплачивать, - всё равно шипит Юнги и пихает друга в спину. Он не хочет даже думать о том, что будет, если их поймают. Намджун в некотором роде медийная личность со всеми своими книгами, наградами и присутствием на международных премиях, тогда как сам он - никто. Если их поймают, если кто-то растреплет, если пойдут слухи, чёрт знает, чем всё закончится. Читал Юнги пару статей, поливающих Намджуна грязью за надуманные и придуманные кем-то факты, сплетни и откровенно грязную ложь. Каждому писаке тогда хотелось сломать пальцы. Намджун его утихомирил, пожав плечами и сказав, что где слава, там и грязь, и постепенно Мин успокоился, но если на этот раз какое-нибудь дерьмо затронет и его жизнь, их личные отношения, он молчать точно не станет. Хотя Намджун всё равно огребёт за то, во что втянул его. Для профилактики. Об этом думает Юнги, пока его тащат непонятно куда по задворкам какого-то потрёпанного здания, но стоит Намджуну открыть очередную дверь, и мысли эти вмиг вылетают из головы. Их выбивает забивший обоняние знакомый до боли застоявшийся запах: лакированное дерево, потёртая кожа, свежая краска и пыльные мягкие обивки. Извернувшись ужом, Юнги в два шага обгоняет усмехнувшегося Намджуна и замирает в узком проходе, ведущем к сцене мимо ряда кресел с бархатной красной обивкой. Вычурные люстры, вычурная лепнина, вычурные картины на стенах. И рояль. Красивый, сверкающий, чёрный рояль в кругу света посреди сцены. - На самом деле мы не проникли сюда тайком. У меня есть ключи, но я хотел сделать сюрприз, - сообщает Намджун, обходит его и направляется к первому ряду. - Поэтому мы зашли с чёрного входа. Юнги едва может дышать. Казалось бы, такая мелочь, но у него будто землю из-под ног выбили. Разом наваливается так много воспоминаний из прошлого, болезненного и такого далёкого. Сердце сбивается с ритма. В висках начинает ломить. Всё это - как удар под дых. Мать отвела его в музыкальную школу, просто чтобы занять его свободное время. Вряд ли она сделала бы это, если бы знала, что Юнги пропадёт с головой. Он не просто играл, он жил музыкой. Фортепьяно стало его любовью, его смыслом жизни, его парой. Он ходил на занятия как на праздник. Благодаря отличной памяти, музыкальному слуху, как это называли преподаватели, и желанию он быстро стал если не лучшим, то примером. Ему пророчили хорошее будущее. Это во времена Моцарта музыканты, композиторы, художники и поэты не представляли собой ценности, умирая в нищете. В двадцать первом веке, где музыка на каждом шагу, в каждом клипе, рекламе, фильме, сериале, даже в новостях, музыкант вполне может отыскать для себя местечко. Жаль только, родители Юнги ничего не хотели слышать, запретили ему даже рот открывать на эту тему. Поэтому в школьные годы Мин брал от музыки всё, пока мог. А после было поступление в высшее учебное, и из-за выматывающих занятий и курсов о музыке пришлось позабыть. - Зачем ты... Голос срывается. Собрать слова в связное предложение не получается. На нетвёрдых ногах Юнги подходит к сцене и переводит взгляд с рояля на Намджуна. Тот, усевшись в одно из кресел, закидывает ногу на ногу и пожимает плечами. - Почему нет? Мы только и делаем, что сидим в той семейной забегаловке или гуляем в парках и закоулках. Для долгих прогулок становится слишком холодно, в забегаловке иногда слишком шумно. Я подумал, что нужно подыскать место, где мы сможем побыть без шума и лишних ушей. Ты уже был у меня в рабочем кабинете и даже умудрился уснуть на диване, пока я заканчивал поправки рукописи. Почему я не могу оказаться там, где спрятано твоё сердце? - Ненавижу, когда ты говоришь слащавыми фразами из книжек. - Скажешь, я не прав? Как давно ты похоронил его здесь? Одарив безмятежного Намджуна раздражённым взглядом, Юнги медленно поднимается по ступеням и подходит к инструменту. Садится на банкетку и, помедлив, поднимает крышку с белоснежных клавиш. Сердце сбивается с ритма. Кончики пальцев начинают подрагивать, будто Юнги нужно коснуться не клавиш, а окунуть их в банку с кислотой. В животе образуется тугой ком. К горлу подкатывает тошнота. Намджун прав. Конечно, прав. Он всегда прав, зануда, и порой это бесит до безумия. В последний раз Юнги играл ещё в школе, в старом концертном зале, и рояль был жутко расстроен. Помнит ли он ещё хоть одну мелодию? Помнит ли аккорды и созвучия? Сколько лет прошло с того момента, когда он в последний раз вдохнул этот особенный запах, присущий всем концертным залам? Тогда ему было едва ли восемнадцать. Сейчас ему почти тридцать. Больше десяти лет вдали от того, что когда-то считал частью своей души, и что пришлось вырвать, выбросить из жизни. Тогда казалось, что навсегда. Тогда - целую вечность назад. Тот Мин Юнги, жив ли он ещё? - Сейчас и узнаем, - говорит Намджун, и Юнги с ужасом понимает, что и не заметил, как начал говорить вслух. - Сыграй для меня, Юнги. Что угодно. Что тебе захочется. Кажется, что в голове пустота, белый лист, вакуум, но пальцы уже касаются клавиш, нажимают, и Юнги играет. На самом деле играет. Не классику и не произведения современных композиторов, что добавлены в плейлисты, а то, что должно было стереться из памяти. То, что он думал, давно стёрлось. Юнги играет музыку, что написал когда-то сам. Сейчас он понимает, что она неидеальна, хотя тогда казалась ему шедевром. Он исправляет её. На ходу меняет аккорды, тональности, звучания, добавляет и убирает, играется с темпом. Мелодия скачет под его пальцами. То нежная и лиричная, то злая и экспрессивная, она отскакивает от стен, расходясь гулким эхом, а в темноте под опущенными веками грохочущие волны, обрушивающиеся на берег, солёный ледяной ветер и шарф Намджуна на шее, его крепкие болезненные объятия. Сознание будто покидает его. Границы реальности стираются. В какой-то момент Юнги понимает: атмосфера изменилась. Потому что Намджун стоит за спиной, и его ладони тяжестью оседают на плечах. Потому что пальцы больше не летают над клавиатурой, а медленно и вдумчиво нажимают каждый аккорд. Потому что губы шепчут слова песни, единственной, въевшейся в плоть, отображающей всю жизнь Юнги «от» и «до». Потому что чем дольше это продолжается, тем крепче становится хватка Намджуна на его плечах. До тех пор, пока он не обнимает его со спины и не утыкается вновь лбом в висок. Совсем как тогда, на берегу моря, а внутри всё дребезжит, звенит и обрывается. Глаза горят. Наверное, щёки мокрые от слёз. Юнги не чувствует. - People cheat each other, right? - шепчет он почти беззвучно. - Этим залом больше не будут пользоваться, - говорит Намджун как будто в ответ. - Я договорился с администрацией. Сказал, моему другу терапевт посоветовал выплёскивать эмоции через музыку. Они не будут против, даже если ты заявишься сюда посреди ночи. Просто закрывай чёрный вход и этот зал, не приноси с собой алкоголь и постарайся не потерять ключи. - Зачем ты делаешь это? На этот раз Юнги находит силы закончить свой вопрос. Намджун какое-то время медлит, а после пожимает плечами. Он всегда так делает, когда ему нечего ответить. Или когда отвечать правду он не хочет. Движение отдаёт пульсом и теплом в теле Юнги. На этот раз он прощает другу ненавистную игру в молчанку. - Потому что хочу отблагодарить тебя, - всё же говорит спустя какое-то время Намджун, чуть крепче обнимая его. - Ты постоянно спасаешь меня, Юнги. Спасаешь и понятия не имеешь об этом. Я просто хочу сделать для тебя хоть что-то такое же значимое, как ты делаешь для меня. Юнги беззвучно смеётся. Его плечи скачут. Кажется, его накрывает небольшая истерика. Благодарность? Спасение? Он, Юнги? Постоянно пользующийся Намджуном и боящийся об этом сказать? - Ты и понятия не имеешь, Намджун-а. Ты понятия не имеешь, - шепчет он ломко, болезненно. Намджун не спрашивает, что это значит. Лишь обнимает крепче. Юнги кажется, его внутренняя грязь, смешанная с пеплом, оставляет на друге липкие следы.

***

Мир всегда рушится очень быстро, болезненно. К этому невозможно подготовиться. Хотя Юнги стоило бы понять, почувствовать грядущий апокалипсис, потому что все самые крупные потери в его жизни всегда происходили после затишья, наполненного спокойными днями, приятными и дорогими сердцу моментами. Этот раз не стал исключением. Прибавка к зарплате. Съехавший сосед-дебошир, с пьяни вечно путающий двери их квартир по каким-то абсолютно непонятным трезвому человеку причинам и порой ломящийся к Юнги посреди ночи. Неожиданное приглашение на посиделки от Тэхёна и более тесное сближение с ним, Сокджином, начальником отдела Юнги, и Чонгуком, напарником Тэхёна в курьерском отделе и сабмиссивом Сокджина. Мин согласился, потому что Тэхёну порой сложно отказать, и опасался, что встреча будет неловкой и напряжённой, но на деле всё оказалось иначе. Пьяный Тэхён оказался забавным, как и споры Сокджина и Чонгука по поводу четвёртой порции чачжанмёна. Эти трое явно не в первый раз выбирались куда-то вместе, и Юнги понятия не имел, почему на этот раз пригласили и его, но спрашивать постеснялся. И побоялся. Ему понравилось время, проведённое в их компании в неформальной пятничной обстановке уличного ресторана, и потерять всё это он не хотел. - Социализируешься, Юнги. Это прелестно. «Они так быстро растут», - смеётся позже во время телефонного разговора Намджун, игнорируя угрозы Юнги сбросить его звонок. А после мгновенно собирается и с явным сожалением сообщает, что их очередную «маленькую пятницу» придётся отменить, потому что у него образовалась внеплановая конференция по поводу написанной книги, презентацию которой в итоге решили перенести в Берлин. Собственно, с книги всё и начинается. С книги начинается Ад. Никогда в прошлом Юнги особо не интересовался книгами, которые пишет Намджун. Он знал, что в них содержатся исследования дом-саб-отношений, анализ взгляда разных стран на позиции доминантов и сабмиссивов в иерархии, культурное и общественное влияние на становление отношений и многое прочее. Это были почти социально-психологические исследования, а Юнги никогда не был любителем подобного чтива. У него загонов и без примеров чужих жизней с юности хватало. К тому же, он сам порой не знал, какой очередной «взгляд со стороны» заставит его чувствовать себя некомфортно: неправильным, потерявшимся в этом чертовски сложном мире человеческих взаимоотношений, приправленных природными причудами. Помимо этого в книгах содержался не холодный анализ. Это был также взгляд Намджуна на отношения доминантов и сабмиссивов, как доминанта по природе и просто стороннего человека. Юнги не хотел лезть в эту часть души Намджуна, опасаясь того, с чем может столкнуться. Он продолжал чувствовать свою неготовность к встрече с Намджуном-доминантом и сомневался, что вообще когда-нибудь будет к ней готов, пусть в глубине души порой и случались наплывы подобных желаний, обычно заканчивающиеся припадками, бессонными ночами и пустыми часовыми взглядами на небо. Книга, презентация которой нашумела на весь мир, выходит на продажу в первых числах октября через два дня после конференции в Берлине под названием «Patience». Терпение. Графитовый серый цвет. Твёрдая обложка. На лицевой стороне название сдержанным «строгим» шрифтом, а ниже переплетающиеся между собой текучие буквы «D» и «S», напоминающие, если долго смотреть на них, воду, шёлк и рябь ветра по песку. Аннотация на обороте короткая, но впечатывается Юнги в память намертво, как только он берёт книгу с полки и читает описание. Быть может, от вложенного в неё смысла, из-за которого все комплексы Юнги, все его страхи и сомнения начинают шевелиться клубком холодных змей в животе, вызывая тошноту и неприятную липкость ладоней. Но это не мешает ему направиться к кассе и достать кошелёк, потому что помимо аннотации в его память впечатываются и другие слова: слова посвящения. Намджун посвятил эту книгу своему сабмиссиву. «DS-отношения - это отношения, в которых ведущий несёт на руках ведомого. Несёт туда, куда он считает нужным, правильным. Ведомый же подчиняется ведущему и принимает выбранное им направление без споров, возражений и сомнений. Либо сходит с его рук. Но в таком случае он должен будет идти вперёд своими ногами. В этом его выбор». Юнги перечитывает аннотацию раз двадцать, не меньше. Сидя с кружкой горячего кофе в кресле, проводя раз за разом пальцем по строчкам, он пытается понять, какого чёрта происходит, потому что нет у Намджуна никакого сабмиссива. То есть, по факту есть, конечно. То самое шефство над загадочным сабмиссивом, о котором Юнги знает только одно - это мужчина. И всё. Он никогда не думал, что Намджуна связывает с этим человеком что-то серьёзное. Никогда не думал, что Намджун может состоять с кем-то в отношениях. Да и с чего бы ему об этом задумываться, если Намджун чуть что бежал к нему, ехал к нему, звонил ему? Чего стоит только та вспышка, после которой они поехали в Пхохан. Будь у Намджуна сабмиссив, искал бы он покоя рядом с Юнги, пусть даже они лучшие друзья детства? Вряд ли. Только через пару часов блуждающих мыслей, воспоминаний и размышлений Юнги находит в себе силы открыть книгу и погрузиться в чтение. И в тот момент, когда он открывает первую страницу, невидимый ключ проворачивается в замке ворот, сдерживающих по ту сторону адских демонов. Словно та сцена из «Сверхъестественного», вот только нет у Юнги волшебного кольта, уничтожающего нечисть, которым можно было бы уничтожить и взметнувшуюся в нём чёрную эмоциональную бурю. Бурю, что накрывает его с головой примерно на середине книги, когда пространственные рассуждения Намджуна и размытые описания сабмиссива, фигурирующего в истории, становятся яснее, чётче и конкретнее. Бурю, что почти разрывает на части в тот момент, когда Мин понимает, что сабмиссив, о котором Намджун рассказывает в своей книге, это не какой-то незнакомый человек. Это он, Юнги, и есть. Книга не летит в стену. Не сразу. Сначала Юнги дочитывает до конца. Досматривает эту историю, которую Намджун выворачивает на глазах у всех в своей книге. В которой показывает свою сущность доминанта, которой Юнги так опасался. В которой признаёт своё двуличие, манипулирование и лживость. В которой расписывает, как раз за разом обводил Юнги вокруг пальца, на самом деле никогда не выключая рядом с ним доминанта. Прогибая под себя, вертя в разные стороны, в какие только захочется, словно куклу. И только после этого, преисполнившись злости, ярости и боли, Юнги со всей силы швыряет книгу в стену. Он не может поверить. Он просто не может поверить. Реальность и книга рвут его на две кривые потрёпанные части. Воспоминания наваливаются скопом, принося с собой головную боль. Юнги читал так быстро, что даже не может понять, были упомянуты какие-то события в книге или нет. Он просто видит каждую встречу с Намджуном и жирные стрелки-указатели, начинающие мигать над головой улыбчивого друга в тот момент, когда мозг, будто очистившись от вируса после прочтения этой чёртовой книги, начинает ускоренно анализировать взгляды, прикосновения, поступки, слова. Намджун ведь на самом деле терпеть не может семейный ресторанчик, в котором они встречались каждую среду вечером. Юнги вдруг понимает это кристально ясно. Крошечные столы с порой липкими столешницами, жёлтое освещение и небрежность в подаче блюд. Всё это не для Намджуна. Он с детства был привередой из тех, что постоянно моют руки перед едой, даже если это обычная столовка, и морщат нос при виде отпечатков пальцев на стаканах. Грязная дешёвая забегаловка? Нет. Юнги вдруг понимает, почему Намджун казался ему всегда таким чистым и холёным в этом месте. Потому что он таким и был. На контрасте с обшарпанными стенами в своих дорогущих кожаных ботинках и с массивными часами на запястье. И тот жутко острый жареный рис с креветками и чесноком Намджуну тоже никогда не нравился. Аппетит у него всегда был отменным, но из всей огромной порции он съедал едва ли четвёртую часть - всю остальную общую чашу уминал Юнги. У Намджуна аллергия на шерсть животных, но не раз и не два они вместе с Юнги ходили в зоо-кафе. Намджун говорил, его успокаивают кошачьи, и он готов постоянно пить таблетки, если это позволит ему наслаждаться мурчащими клубками меха на коленях. Договорился с администрацией о выдаче ключей и изоляции целого концертного зала? Откуда только связи там, где их быть точно не может. Проскользнул по знакомству? И ради чего? Юнги шумно выдыхает. Чужие слова о терапевте и выплёскивании эмоций через музыку предстают в новом свете и бьют под дых. Ощущая, как его начинает накрывать, Мин медленно сползает на пол, сворачивается в позу эмбриона и вжимается лбом в потёртый ковёр, пахнущий пылью. Глубоко вдыхает, пытается цепляться за реальность, но она уже расплывается. Мир плывёт перед глазами. Тошнота подкатывает к горлу. В животе поселяется холод. Из последних сил Юнги тянется за маленьким пультом, непослушными пальцами нажимает кнопки, запуская работу колонок с единственной песней на диске памяти, которая успокаивает его и помогает пережидать приступы. Которая всегда провожает его в беспамятство. Которая не позволяет теряться в тишине, пугаться ещё сильнее. - We all lie... Будто и не безликий голос, а верная подруга нашёптывает на ухо. Что ж, она права. Всегда права. Люди врут. Все. Без исключений. С чего Юнги решил, что Намджун не такой? С чего он взял, что Намджун искренен с ним? Всё оказалось красивой маской. Намджун врал ему. Врал больше, чем кому бы то ни было. Врал постоянно. Юнги был его подопытной свинкой. Юнги был его объектом для изучения, результаты которого записаны в валяющейся в паре метров от его лица книге. Смешно. Просто смешно. Не нравился Намджуну его шарф. Не было у Намджуна никакой личной необходимости или причины поехать в Пхохан. Не нравились Намджуну никогда прогулки под дождём без зонтов со стаканами кофе, в прорези на крышках которых забивается дождевая вода. Не нравились ему никогда фильмы ужасов, которые Юнги может смотреть часами напролёт, даже самые тупые и бессюжетные. Не нравилось Намджуну никогда фотографироваться: особенно, если это идиотские фотографии. Не нравилось Намджуну никогда бродить по исписанным граффити закоулкам. Не нравился Намджуну запах имбирного печенья, которое он покупал зимой пачками. Не нравилось Намджуну... Всё, чем они занимались. Почти всё. Юнги не знает наверняка, но что знает точно: Намджун самый искусный лжец из всех. Реальность окончательно размывается, но Юнги едва ли замечает это. В какой-то момент он просто приходит в себя, понимая, что до этого отключился. Под опущенными веками темнота и красные мушки. Сквозь звуки музыки слышится шелест дождя. Когда он вернулся домой из магазина, ярко светило едва ли греющее солнце. Сквозь ресницы Мин видит темень комнаты. Наверное, уже вечер. А может, и нет. Тучи. Дождь. Осенью темнеет рано. Взгляд покрасневших глаз с опухшими веками соскальзывает с окна, за которым действительно стена дождя, на лежащую в стороне книгу. Она упала неудачно, раскрывшись посередине и подвернув под себя часть страниц, сминая их. Наверняка останутся заломы. Юнги это не волнует. Он бы хотел открыть глаза и не увидеть этой книги. Чтобы всё это оказалось одним долгим неприятным сном. Вибрация телефона отвлекает от разглядывания обложки цвета мокрого асфальта. Смартфон медленно ползёт по краю стола и падает на пол почти перед самым лицом Юнги. Входящий от Намджуна и его идиотская фотография с кексами на заставке. Кажется, что время повернулось вспять. Кажется, что ещё пара часов, и раздастся хлопок входной двери, и Намджун появится в комнате, прося поехать с ним в Пхохан. Из груди рвётся звук, который должен бы быть едким смехом, только на деле это задушенный стон, скулёж пнутого в незащищённый живот. Взгляд вновь прикипает к книге. Мысленно Юнги кричит, срывая голос. На деле вырывается только хриплое сбитое заполошное дыхание. Всё было обманом. Всё. Всё. Абсолютно всё. Не было никакого тайного сабмиссива. Не было никакой помощи. Не было никакого шефства, чтобы помочь. Всё это время Намджун говорил о нём, следил за ним, обманывал его. Наверное, он знатно повеселился. Наверное, так смешно было наблюдать за ничего не знающим, не понимающим, не осознающим Юнги. Наверное, было невероятно увлекательно выворачивать их отношения перед глазами читателей, выставлять на всеобщее обозрение истерзанную страхами и сомнениями душу Юнги. Цирк уродцев отдыхает по сравнению с этим зрелищем. Дрожащими пальцами Мин всё же подтаскивает к себе телефон. Смотрит какое-то время на мигающую иконку входящего вызова, а после нажимает на зелёный кружок и включает громкую связь. По ту сторону тихо. Юнги тоже молчит. Считает секунды. Размышляет о том, зачем Намджун может звонить ему. Вспоминает, что тот где-то в далёком Берлине, откуда направится в Париж, а затем в Лондон. Радуется, что даже если его доминант - горький мысленный смешок - захотел бы искать с ним встреч, ничего бы у него не получилось. Ненавидит чёртово расстояние, разделяющее их, потому что ничего так не хочется, как увидеть Намджуна в эту минуту. Чтобы разбить его лицо в кровь. - Юнги, - наконец, зовёт Намджун спустя две минуты и тридцать шесть секунд. - Я ненавижу тебя, - хрипло выдыхает Юнги, пустым взглядом сверля сквозь мокрое окно чернеющее небо и переставая считать. На том конце вновь повисает тишина. Тяжёлая. Вязкая. Чужой вздох слышится камнем, упавшим в густую болотную жижу, которой в считанные прочитанные страницы обратились их отношения. Отношения, которыми Юнги так сильно дорожил. Ради которых жил. Ради которых продолжал дышать. - Никогда раньше ты не читал моих книг, - спокойно сдержанно отвечает Намджун. Мин даже не знает, что его злит больше: тон Намджуна или его замечание. То, что он сразу понял, к чему относятся слова Юнги. Понял причину его холодного молчания. - Стало интересно, с каких пор у тебя появился сабмиссив, - выдавливает из себя Юнги и медленно переворачивается на спину. Он хотел бы, чтобы это прозвучало зло, ядовито или саркастично, но на деле в его голосе лишь боль, и он так ненавидит себя за проявленную слабость. И ещё сильнее ненавидит Намджуна, когда тот вдруг обращается к нему этим своим мягким тоном, который Мин часто слышал в прошлом, напиваясь в его компании и начиная жаловаться на всё подряд, отпуская себя. Будь он рядом, Юнги обязательно, обязательно разбил бы об его лицо костяшки обеих рук. - Со школы, Юнги, - отвечает Намджун. - Мы встретились с ним, когда набирали парней в группу по баскетболу. Нас помотало по жизни, и я далеко не сразу понял, кем мы являемся. Понял окончательно, из-за чего жизнь потеряла краски, только когда мы случайно столкнулись посреди парка в Пусане. И дал себе обещание, что больше никогда не отпущу. - Замолчи... - Это было сложно. Пришлось решать вопросы, связанные с переездом обратно в Тэгу. Хорошо, что там есть филиал компании, в которой я начал работать после стажировки. Ещё сложнее было восстановить прежний уровень доверия. Мой сабмиссив всегда был недоверчивым человеком, никого к себе не подпускающим. Мы не виделись долгое время. Мне потребовалось несколько лет, чтобы восстановить прежний уровень отношений. - Намджун... - Но я справился и пошёл дальше. Я начал изучать своего сабмиссива заново. Искать точки соприкосновения. Узнавать о его вкусах. О том, где, как и почему он чувствует себя комфортно. Он оказался не таким, как другие. Я не удивился, потому что и сам не являюсь примером стереотипного доминанта, который непонятно зачем пропихивают в массовой культуре. Это было трудно. Это было сложно. Это было выматывающе. Но не потому что я не справлялся, а потому что в открытую не мог рассказать о своём отношении. Если бы я только заикнулся на эту тему, мой сабмиссив тут же оттолкнул бы меня, закрылся, ограничил общение. - Прекрати... - Потому что он всегда был таким: колючим, недоверчивым, обособленным. Остро нуждающийся во внимании и заботе, он не позволял никому к себе приблизиться, потому что не верил в себя, не считал себя достойным. Взваливал всё на свои плечи. Не то чтобы это удивительно. В семье с двумя родителями-доминантами у многих сабмиссивов формируется искажённый взгляд на отношения. Два доминанта в отношениях всегда борются за первенство. Даже если по мере взросления сабмиссив понимает, что его отношения с доминантом такими не будут, определённые опасения из-за ведомой природы закладываются на глубинном психологическом уровне, срабатывая триггером в самые разные моменты жизни и чаще всего становясь причиной, мешающей построить отношения с кем-либо. Мне пришлось изрядно постараться, чтобы обеспечить моему сабмиссиву комфорт. Мне пришлось лгать, изворачиваться, манипулировать, давить на жалость, разыгрывать собственную беспомощность, чтобы он ослабил защиту, чтобы доверил мне свою спину. Годы. Долгие годы ушли на то, чтобы добиться этого. - Замолчи! - срывается на крик Юнги и резко садится прямо, хватая телефон ледяными, едва ощущаемыми пальцами. - Не смей говорить, что делал всё это для меня, Намджун! Ты делал это для себя! Чёртов доминант! Хренов ты писатель-исследователь! Ты врал, глядя мне в глаза! Ты использовал меня! Ты... - Да, Юнги. Так всё и было, - всё тем же спокойным голосом отвечает Намджун. Телефон летит в стену. В отличие от книги, он разлетается на части. Совсем как сердце и душа Юнги. Вдребезги.

***

Юнги выбирается на обед, когда замечает одинокую фигуру, мокнущую под дождём. Октябрь под свой конец решил примерить на себя роль готового шагнуть в зиму ноября, и это уже аукнулось мужчине больным горлом. Именно поэтому он не проходит мимо, а останавливается с раскрытым зонтом рядом с Чонгуком, как только узнаёт его. Тот не сразу замечает его, а когда замечает, пытается улыбнуться, бормочет «хён», но больше выдавить из себя ничего не может. Обычно Чонгук, подобно Тэхёну, может болтать без умолку. Обычно он сверкает оленьими глазами, носится как заведённый и широко улыбается, громко смеётся. Видеть его таким, поникшим и промокшим до нитки, непривычно. У него на лице написано, что не всё в порядке, и Юнги без лишних слов берёт его за запястье и ведёт за собой в сторону узкого проулка, в тени которого прячется неприметная кофейня. - Спасибо, хён, - шепчет Чонгук, когда перед ним опускается кружка с горячим мятным чаем. Юнги садится напротив и опускает замёрзшие ладони на бока чашки с капучино. Желудок урчит, но Мин игнорирует звук, как и сосущую пустоту. Он знает, стоит только что-нибудь съесть и будет мутить несколько часов. Он перекусит дома после работы, а пока что просто расслабится в тишине крошечного помещения без толпы людей, что в обеденный перерыв вечно забивает кафе, рестораны и забегаловки во всём квартале вокруг офиса. Вместо того чтобы есть, он устраивается поудобнее, откидывается на спинку стула и начинает сверлить Чонгука взглядом. Тот замечает, криво улыбается и промакивает салфетками чёлку, будто это ему хоть как-то поможет. Кусает бледные от холода губы, стучит кончиками пальцев по бокам кружки, открывает рот и тут же закрывает, бросая на Юнги ещё один неуверенный взгляд. - Если тебя что-то гложет, можешь поделиться, - пожимает плечами Мин и криво улыбается, отводя взгляд на мокрое от дождя стекло окна, размывающее картину мира снаружи. - Я никому не расскажу. Друзей для сплетен у меня нет, а Сокджин и без того трясётся над тобой как над хрустальным. - Да, трясётся, - эхом повторяет Чонгук и плотнее стискивает чашку в ладонях. Какое-то время он молчит, а после растирает лицо ладонями и резко встряхивает головой. Брызги летят во все стороны. Юнги поджимает губы. Чонгук точно заболеет, его уже не спасёт никакая сухая одежда. Вот только Чонгука это, судя по всему, не волнует. Он ёрзает, нервно закидывает ногу на ногу, снова опускает её на пол. Вновь тарабанит пальцами, на этот раз по столешнице. Рвёт пару салфеток. Но под конец всё же откидывается на спинку стула и складывает руки на груди, защищаясь. Отводит опустевший взгляд. - Мы поссорились с хёном перед тем, как он уехал в Пусан по работе. Неделю назад. Я... У нас... Мы... Никто не знает, но хён, он... Мой сводный брат. - Сложные отношения, наверное, - кивает Юнги. Чонгук вскидывает на него взгляд. Пялится удивлённо, ошарашенно, и теребит пальцами ткань толстовки на плечах, сжимая самого себя сильнее, обнимая, успокаивая своими же руками. Юнги делал так не раз и уверен: на месте своих ладоней Чонгук представляет совсем другие. Более широкие, с кривоватыми пальцами. Наверняка очень тёплые и необходимые в эту минуту. - Это не... Это не то, что говорят люди, если узнают, - выдавливает из себя Чонгук, поясняя свою реакцию. - Мир несовершенен, - поводит плечом Юнги и делает глоток кофе. - Природа сводит, кого захочет. Она не руководствуется логикой и нормами морали. К тому же, в подобных отношениях много нюансов. Сокджин тебе не родной брат, это раз. Отношения доминантов и сабмиссивов не строятся на сексе, это два. Просто об этом мало кто вспоминает в этом пошлом мире, где всем жизненно необходимо осуждать всех вокруг. Людям привычнее подгонять всех под стереотипы, под своих больных тараканов, а не пользоваться мозгами. - Верно, - несмело улыбается Чонгук и опускает взгляд на свою кружку. - Джин-хён заботился обо мне всегда. Я плохо помню время, когда его не было в моей жизни. Отец... Мой отец из агрессивных доминантов, но в отличие от многих он никогда не пытался сдерживать свою природу. Железный контроль. Подчинение. Мама была сабмиссивом, его сабмиссивом. У них был счастливый брак, несмотря ни на что. Он любил её, очень сильно. Маниакально, наверное. Но делал всё для неё. А я... Я не был таким, как она. Я едва выносил это постоянное давление. Знаю, отец пытался быть мягче со мной, но... У него не особо выходило. Джин-хён говорит, я слишком впечатлительный. Может, так и есть. Мама умерла. Рак. Её не смогли спасти. Отец чуть с ума не сошёл от горя, а потом встретил эту женщину. Она оказалась доминантом. И привела в дом своего сына, Сокджина-хёна. Ещё одного доминанта. - Звучит как психологическая травма, - неумело и неуместно шутит Юнги, тут же прикусывая язык, но Чонгук улыбается и даже тихо смеётся. - Джин-хён забрал меня, как только встал на ноги. Отец не был против. Он видел, как на меня давят сложившиеся обстоятельства. Может, поэтому я так смутно помню всё, что было до переезда в квартиру хёна. Он хороший доминант. Он мой доминант. Он почувствовал меня почти сразу. С тех пор заботится обо мне, помогает, опекает. Мне комфортно рядом с ним. Я не представляю себе жизни без него, без его поддержки и внимания. Но... Иногда он перебарщивает. Иногда он начинает напоминать мне моего отца, и это пугает меня. А когда я напуган, то совсем не слежу за языком. Я сорвался... И наговорил ему много лишнего. Я сделал ему больно. Очень. Я видел это. Видел, как его начинает трясти от моих слов, но никак не мог заткнуться, и говорил, говорил, говорил, и он... Он ушёл. Сначала из квартиры, а потом взял на себя командировку и уехал. - Он вернётся. Ты ведь знаешь это, верно? Сокджин не оставит тебя из-за ссоры, - напоминает Юнги, чуть подаваясь вперёд, и Чонгук криво улыбается. - Знаю. Только это не отменяет того, что я сказал. Ещё и книга эта... - Книга? - Да. Есть один писатель. Социолог? Психолог? Не знаю точно. У него есть серия книг «Доминант». Недавно вышла новая, «Patience». Терпение. В ней автор рассказывает о своих непростых отношениях со своим собственным сабмиссивом. О том, как ему было непросто, сложно подобраться к нему. Юнги застывает. Перестаёт дышать. Он так старался не думать об этом, просто выкинуть из своей головы. У него почти получилось забыться в работе и холодном одиночестве своей крошечной квартирки, но слова Чонгука - эффект взорвавшейся бомбы. Все барьеры сметает. Воспоминания наваливаются, будто это было вчера, а не почти три недели назад. Книга. Цвет и аннотация. Запах бумаги и краски. Посвящение. Грязная правда, выбравшаяся наружу. Спокойное сдержанное согласие Намджуна с его обвинениями. К горлу подкатывает тошнота. Становится трудно дышать. Пальцы леденеют в считанные секунды. Шумно выдохнув, Юнги сжимает кружку до боли в суставах и старается, изо всех сил старается унять дрожь в голосе, когда спрашивает: - И что с этой книгой? Чонгук поджимает губы. Кусает нижнюю, жуёт щёку изнутри и тяжело вздыхает. - Я никогда не думал, что доминантам может быть так непросто. Юнги перестаёт дышать. Непросто? Доминантам? Намджуну? - Знаешь, Сокджин-хён всегда такой легкомысленный и ветреный, шумный и неугомонный. Я никогда не задумывался о том, как много он на самом деле делает для меня. Как ему может быть тяжело натыкаться на иглы моего непростого характера. Он просто... Находится рядом, и я всегда принимал это как норму. Я никогда не думал об усилиях, которые он прилагает, чтобы сделать меня счастливым. - И что, эта книжка заставила тебя взглянуть на всё с другой стороны? - Ты просто не читал её, хён, - качает головой Чонгук. Истерический смешок удаётся подавить. Дрожь, пробежавшую по телу, нет. Ногти клацают о бока кружки. Юнги убирает руки со стола, зажимая ладони между коленей, делая вид, что ему холодно. Хотя делая ли? У него внутри вместо привычного пепла арктическая пустыня, полная острого льда и слепящего, жгущего холодом снега. Он до сих пор не помнит, как сумел собрать себя тогда с пола. - Это удивительная книга, - продолжает Чонгук, помешивая чай ложкой, тыкая в плавающие на поверхности ярко-зелёные мятные листочки. - Этому доминанту пришлось непросто. Он не мог рассказать правду своему сабмиссиву об их принадлежности друг другу, потому что сабмиссив опасался и избегал любых отношений с доминантами. Автору книги пришлось изворачиваться, чтобы быть рядом с ним. Искать альтернативные методы поддерживать на расстоянии, удовлетворяя и свою природу доминанта, и природу сабмиссива. Ему пришлось много обманывать, потому что он не мог сказать правду. Когда я читал, мне было... Мне было жаль этого человека. Он ходил со своим сабмиссивом в зоо-кафе, несмотря на аллергию, потому что его сабмиссив всегда любил кошачьих, но не мог позволить себе завести домашнее животное. Он ходил с ним по разным семейным забегаловкам, половину из которых давно пора прикрыть из-за антисанитарии, потому что его сабмиссив чувствовал себя особенно комфортно и уютно в небольших помещениях без лишнего скопления народа. И потому что «домашняя» еда в подобных местах напоминала ему о беззаботном детстве, когда сабмиссив ещё не особо понимал мир вокруг, проблемы взрослых людей и своей собственной семьи. Этот доминант шёл на всякие дурацкие ухищрения вроде лжи про понравившийся шарф. Этот момент мне особенно понравился. Доминант сказал сабмиссиву, что ему нравится его шарф, чтобы они поменялись, но на деле он просто видел, что его сабмиссиву холодно, и таким образом отдал ему свой тёплый шарф по погоде. Этот момент в книге... Он напомнил мне множество других. Из моей жизни с Сокджином-хёном. Я просто читал эту книгу, а оно всё само начало лезть в голову. Кривая улыбка. Судорожный глоток чая из кружки. Вновь размеренный звон ложки о бока керамики. - Все эти воспоминания и параллели. Как будто кто-то снял повязку с моих глаз, и я вдруг увидел в этой истории себя и Сокджина-хёна. Он ведь точно так же пытался всегда найти ко мне подход. Он обманывал меня ради моего же блага, а я понимал это и бесился, срывался на него, но... Я думал, он ущемляет мою свободу и манипулирует мной. На деле он сделал мою жизнь такой, какая она сейчас: счастливая, безопасная, почти беззаботная. Мне стыдно. Мне так стыдно, Юнги-хён. И нет ничего, что бы я мог сделать, что посчитал бы достойным, чтобы извиниться перед Сокджином-хёном за свои слова, выкрикнутые в пылу ссоры. Вообще за все злые, обидные слова, несправедливые упрёки. - Интересный взгляд, - после нескольких минут молчания выдавливает из себя Юнги. - А что насчёт этого сабмиссива из книги? Ты не думал о том, что его всё время обманывали, водили за нос? И кто? Доминант, которому он доверился. Единственный доминант, которого он подпустил к себе, потому что всегда опасался, что его будут использовать, крутить им как куклой. Что и произошло в конечном итоге. Значит, не зря этот сабмиссив опасался подпускать к себе кого-либо. - Ты не прав, хён, - качает головой Чонгук и обмякает на сиденье, расслабляется впервые за то время, что они провели за столом. - Думаю, сабмиссив как раз был очень счастлив. Несчастлив он был, когда был совсем один. Когда в его жизни появился доминант, пузырь одиночества вокруг этого сабмиссива лопнул. Он не подпустил бы к себе доминанта, но подпустил бы друга, и его доминант оказался достаточно умён, чтобы понять это. В природе доминантов заботиться о своих сабмиссивах. О сабмиссивах, над которыми они взяли шефство. Этот доминант показал себя с самой лучшей стороны. Он проявил невероятное терпение. Не зря книга называется именно так. Терпение - добродетель любого доминанта. Он не напирал, не прогибал под себя, не делал ошибок в попытках быстрее добиться успеха. Он действовал медленно, планомерно, осторожно. Всё, что он сделал, было направлено на комфорт сабмиссива, а не на свой собственный. И, если учесть, что комфорт сабмиссива есть залог комфорта его доминанта, я думаю, это был правильный подход. Самый выигрышный. Если бы этот доминант открыто заявил о своих намерениях, это ничего бы не дало. Конечно, он много лгал, манипулировал и действовал за спиной своего сабмиссива. Но у него не было выбора. Если это единственный путь, который мог подарить им обоим покой, это ещё не значит, что доминанту он нравился. Можно только догадываться, каково было самому доминанту. Постоянное напряжение, обдумывание каждого слова, неустанный контроль над ситуацией. Это большой стресс для любого доминанта, а у него даже не было никакого эмоционального отклика. Это помимо того, что автор не раз упоминал в книге, что чувствует своего сабмиссива. Даже думать не хочу о том, как тяжело знать, что твоему сабмиссиву плохо, знать, что ничего не можешь сделать для него, самому разрываться на части и осознавать, что этот разрыв передастся твоей паре, даже если она не знает, не замечает установившуюся между вами связь. Замкнутый круг. Юнги ничего не отвечает. Юнги вообще больше ничего не говорит. Обеденный перерыв заканчивается, и они с Чонгуком просто расходятся в разные стороны, одарив друг друга напоследок кривыми улыбками. А после работы Юнги едет домой и вместо телевизора за ужином выбирает книгу. Поднимает её с пола, где она так и валялась все эти дни с момента срыва, расправляет страницы, забирается на диван с ногами и тарелкой с едой и начинает читать. Медленно. Вдумчиво. Уже зная, о ком пишет Намджун, и воспроизводя сцены со страниц в своей памяти, анализируя их, подмечая проскочившие в прошлом мимо внимания детали. Делая паузу на моменте с шарфом, так понравившемся Чонгуку, и закрывая глаза, вспоминая тот день. Если не кривить душой, Чонгук прав. Не было ни единой минуты, когда рядом с Намджуном Юнги чувствовал бы себя некомфортно. В тот день на берегу моря... Он помнит это чувство. Навалившееся после приступа, накрывшее с головой. Будто в объятиях Намджуна он вернулся домой. Снова. И то, как грызла совесть, потому что думал, что пользуется Намджуном, его проблемами, его вниманием, Юнги тоже помнит. Как радовался, что Намджун нарушил его личные границы, зная о нелюбви к объятиям, но обнимая. Юнги это было нужно. Эта поездка. Этот солёный воздух. Это тепло рядом. И Намджун дал ему всё это. Делая вид, что это нужно ему, он подарил Юнги покой, о котором тот мечтал, но который... Что ж, это правда. Который никогда бы не принял, предложи Намджун напрямую. - Прости. Знаю, ненавидишь подобное, но мне... Нужно. - Всё в порядке. Если... Если тебе нужна моя помощь... - Нет. Нет, всё в порядке. Я не... Просто будь рядом. Больше мне ничего не надо.

- Проблемы с твоим подконтрольным сабмиссивом? - Когда ты говоришь так, складывается ощущение, что я пытаюсь выдрессировать собаку. - Ты знаешь, я не хотел прозвучать грубо. - Но прозвучал.

- Вспомнил что-то приятное? - Нашу встречу в Пусане. - Откровенность за откровенность?

- Не глупи, Юнги. Ты всегда будешь для меня на первом месте.

- Я облажался, Юнги. Ты нужен мне. Ты очень мне нужен. Прости, знаю, у тебя внеплановый выходной, и ты бы с радостью проспал весь день, но я... Поедем со мной в Пхохан. Пожалуйста. Я... Мне надо, Юнги. Очень надо. Но я не могу поехать один и не могу попросить никого другого. Только тебя. Пожалуйста. - К... Морю? - К морю. Закрыв книгу, Юнги поднимается с дивана и подходит к окну. Замирает, смотря на сырую холодную тёмную улицу, а перед глазами лицо Намджуна в тот день, когда они поехали в Пхохан. Почерневшая радужка и синяки вокруг глаз. Зрачки расширены и дыхание сбито. Лицо бледное, как полотно. Дёргающиеся желваки и сжатые в кулаки пальцы с побелевшими костяшками. И это общее выражение лица. Как будто Намджун хочет ему врезать. А потом он падает перед ним на колени и сгребает в охапку, не в силах вымолвить ни слова, и только трясётся так, будто случилось землетрясение, будто его бьёт током изнутри. Юнги решил тогда, что отлично сыграл, что у него хорошо вышло притвориться уставшим и сонным, а вот оно как оказалось. На самом деле Намджун так выглядел, потому что почувствовал его состояние: состояние своего сабмиссива. Поэтому он примчался. Поэтому выглядел так дико, разбито, потерянно. Он злился, всё верно, но не на Юнги, а на себя самого. Злился на себя, как любой доминант, неспособный обеспечить своему сабмиссиву спокойную, комфортную, лишённую волнений жизнь. И он же спас Юнги от приступа. Разыграв партию так, будто это ему нужна поддержка, не акцентируя внимания на состоянии Юнги, Намджун в итоге вытащил их обоих. Без всякой помощи со стороны сабмиссива. Как делал это всегда. - Даже если я сопротивлялся, - горько улыбается Юнги. На то, чтобы найти ключи и одеться, уходит всего несколько минут. Вскоре дверь квартиры с негромким щелчком замка захлопывается за его спиной.

- Ты уже был у меня в рабочем кабинете и даже умудрился уснуть на диване, пока я заканчивал поправки рукописи. Почему я не могу оказаться там, где спрятано твоё сердце? - Ненавижу, когда ты говоришь слащавыми фразами из книжек. - Скажешь, я не прав? Как давно ты похоронил его здесь?

***

- Я бы спросил, почему ты постоянно выбираешь лирику серых тонов, но это пустое, верно? Юнги сбивается с игры лишь на мгновение, а после продолжает скользить пальцами по клавишам. Не его вина, что вся музыка, находящая отклик в его душе, содержит в себе мрачные отсылки и темы. На этот раз вообще виноват Чонгук, обновивший свой плейлист на «Spotify». К тому же... - Не по той же причине ты выбрал графитовый серый для своей книги? - Туше. Намджун поднимается на сцену и неторопливо подходит к роялю. Безмолвной бесшумной тенью он останавливается за спиной Юнги на мгновение, будто пытается набраться смелости взглянуть ему в лицо, а после обходит его с левой стороны и прислоняется бедром к корпусу инструмента, опуская взгляд на скользящие по клавишам пальцы. Юнги не поднимает взгляд. Смотрит на искажённое отражение в лакированной поверхности и продолжает играть до тех пор, пока инструментальная партия «Paralyzed» не заканчивается. В голове мелькает мысль, что Чонгуку бы его игра понравилась. К чему она? Мин никогда не осмелится сыграть перед кем-то чужим. Губы складываются кривой улыбкой. По пальцам веет холодом. Столько дерьма произошло, столько лжи вокруг, столько обмана вскрылось, а рядом с Намджуном пальцы всё равно не трясутся и не путаются. Смешно. Просто смешно от того, что этого человека всё нутро Юнги до сих пор признаёт своим человеком. Несмотря ни на что. - Всё ещё хочу разбить тебе лицо, - негромко говорит он, поглаживая покрытые трещинками клавиши. - Недостаточно сильно, раз позвал меня, - отвечает Намджун. - Я не звал тебя. - Перестань, Юнги. Мы оба теперь знаем правду. Ты несколько ночей подряд изводил себя. Я знаю, что ты хотел увидеть меня. Нет нужды отрицать это. Иначе ты не просиживал бы здесь после работы до трёх утра всю последнюю неделю. - Следил за мной? Снова выжидал момент, когда будет удобнее подобраться ко мне? - начинает заводиться Мин и вскидывает потяжелевший взгляд. - Именно это и делал, - отвечает Намджун, оборачиваясь к нему. - Я не беспомощный! Не слабый! Я не нуждаюсь в твоей опеке! - рычит Юнги, вскакивая на ноги. Банкетка от толчка отлетает с грохотом. Проследив её падение, Намджун кивает и впервые за бесконечно долгое время смотрит Юнги прямо в глаза. Кажется, с их последней встречи лицом к лицу прошла вечность. - Конечно, нет. Особенно сильный ты в те моменты, когда лежишь на полу, не чувствуя своего тела, не в силах заговорить, не в силах даже нормально дышать. Когда тебя выламывает от того, сколько лишнего, чужого, ненужного ты взвалил на свои плечи. Юнги отшатывается, будто ему влепили пощёчину. Порывается уйти, но Намджун хватает его за запястье, дёргает на себя, крепко обнимая. Не отпускает, сколько бы Юнги ни бился в его хватке, до тех пор, пока колени его не подкашиваются, и он не оседает в руках Намджуна, бесконечно вымотанный, почти смертельно уставший. Слишком многое на него навалилось за такое короткое время. Снова, впервые с далёкой юности, он остался один на один со своими демонами, которые не преминули воспользоваться возможностью выпить его до дна. - Это не издёвка, Юнги, - негромко говорит Ким ему в макушку, поглаживая по трясущейся спине, прижимая к себе так, будто желает слиться в одно целое. - К моему сожалению, это факт. Ты сильный настолько, что готов терпеть до конца, но ни за что не попросишь о помощи, не покажешь слабости. Тебе легче катить камень в десять раз больше тебя в гору, чем признать безрассудность этого действа. Поэтому я не говорил тебе. Поэтому не раскрыл правду. - Ты использовал меня, - хрипло выдыхает Юнги, жмуря глаза. - Ты даже не стал этого отрицать. - Потому что я не хочу лгать тебе, если на то больше нет причин, - поводит плечом Намджун и садится, прислоняется спиной к ножке рояля, тянет его к себе на грудь, обнимая за плечи и поперёк спины. - Я хотел помочь тебе. Хотел помочь нам. Но в какой-то момент я понял, что есть и другие доминанты и сабмиссивы с похожими проблемами. Эта книга должна помочь людям с похожими ситуациями, с такими же ситуациями. Доминантам не всегда хватает терпения. Сабмиссивам не всегда хватает уверенности. Так что да, я использовал тебя, себя, наши непростые отношения, чтобы помочь другим. И мне не стыдно, Юнги. Мне только жаль, что из-за конференции я не мог быть рядом, когда ты узнал правду, и позволил тебе себя накрутить. - Можно подумать, это бы что-то изменило, - хмыкает Юнги и отстраняется, выбирается из чужих рук, пусть всё его естество и тянется обратно. В объятия Намджуна. Туда, где этот странный и пугающий покой. - Как мне доверять тебе теперь? Как? После всей этой лжи. - Никак, я думаю, - отзывается Намджун и мягко поглаживает его по спине в последний раз. - Или учиться доверять заново, или никак. - Думаешь, я захочу общаться с тобой после всего, что произошло? - Думаю, что ты должен знать, Юнги. Всегда должен был знать. Ты - мой сабмиссив. Всегда им был и всегда будешь. Примешь ты это или нет - это твоё и только твоё решение. Но для меня ничего не изменится. Ты был и будешь самым важным человеком в моей жизни. Всегда. Когда Юнги поднимается на ноги, чтобы уйти, Намджун больше не останавливает его. Мин ждёт окрика все те растянувшиеся в вечности секунды, что идёт до выхода. Намджун так и не окликает его. Юнги выходит прочь, отказываясь признаваться даже самому себе, что хотел бы, чтобы Намджун его остановил. Но, конечно, конечно, он этого не сделал. Как бы ни было больно, как бы ни хотелось продолжать злиться, Юнги знает, даже если пытается отрицать: Намджун никогда не пытался ограничить свободу его выбора. И от этого на его потрёпанной неприкаянной душе становится только гаже.

***

Юнги срывается в конце ноября. Принёсший ему кофе Чонгук включает радио, по которому как раз говорят о последней конференции по поводу нашумевшей по всему миру книги, что должна пройти в Тэгу, завершая небольшое турне автора по разным странам. Это прямой эфир, и журналистка, судя по голосу, едва из собственной кожи не выпрыгивает от восторга, пока обращается к Намджуну. Именно это и становится толчком. Намджун вежлив. Намджун говорит о книге и коротко рассказывает о темах, которые будут подняты во время этой небольшой полунаучной конференции. Вот только звучит он сухо, скупо, измотанно. В его голосе нет энтузиазма. В его голосе нет интереса. В его голосе нет вообще ничего. Зато в голосе Тэхёна из воспоминаний очень много эмоций. Столько, что Юнги, не обращая ни на кого внимания, хватает свои вещи и выбегает из офиса. Потому что в памяти как на повторе: «Мы комфортим друг друга. Доминант пытается осчастливить сабмиссива. Сабмиссив пытается осчастливить доминанта. Когда получается, обоим хорошо. Когда не получается, обоим плохо. Это замкнутый круг». Потому что в памяти как на повторе: «Если доминант не сможет осчастливить выбранного в партнёры или взятого под шефство сабмиссива, он и свихнуться может. Я читал про такие случаи. Некоторые кончают жизнь самоубийством». Не то чтобы Мин верил, что Намджун может оставить его вот так. Но разве это не эквивалентно для нашедших друг друга доминанта и сабмиссива с установившейся эмоциональной связью? Не быть рядом со своей парой и есть отсутствие жизни. Поэтому жизнь Юнги всё это время была серой. Поэтому ему показалось, что он начал жить заново, снял чёрную повязку с глаз, когда Намджун вновь оказался рядом. Всё это время он терпел, отрицал, отгораживался от этой связи, от логики, от понимания причин и принятия их. Всё это время он пытался отгородиться, забыть о Намджуне и идти вперёд. И только услышав безэмоциональный, пустой, мёртвый голос Намджуна, он осознал, как глупо вёл себя. Какая разница, доминант или нет? Намджун был его другом. Намджун был его человеком. Намджун был частью его души. Друзья тоже заботятся друг о друге, опекают, присматривают, любят друг друга, волнуются, ругаются и мирятся. Друзья тоже лгут друг другу и прощают ошибки, которые совершили. Особенно, если это было ненамеренно, если дружба настоящая, если человек важен, и ты готов дать ему второй шанс. Всем этим Намджун всегда был для Юнги. Так что страшного в том, что к этому добавится и их природа? Разве что-то изменится от того, доминант Намджун или нет? Сабмиссив Юнги или нет? Говорят, когда-то люди и вовсе не делились на генную принадлежность. Так какая разница, если и доминант, и сабмиссив одинаково устают, злятся, переживают, любят, опекают друг друга? Важна не генная принадлежность. Важен человек. И кем бы Намджун ни был, хоть новой природной разновидностью, Юнги не готов его потерять. Такой простой и понятный факт. Так много времени ушло, чтобы додуматься до него, понять и принять его. Десятилетие. Больше. Просто смешно. Об этом Юнги думает, пока ловит такси. Об этом думает все сорок минут дороги по пробкам до офиса Намджуна. Об этом думает, когда не выдерживает, бросает деньги водителю и бежит по улицам, боясь не успеть, боясь упустить этот важный бесценный момент озарения. Об этом думает, когда влетает в здание, пользуется пропуском, выбитым для него Намджуном ещё два года назад, и несётся к лифту. Об этом думает, когда, следуя указаниям секретарши, вламывается в нужный конференц-зал, с грохотом распахивая двери и привлекая к себе внимание как минимум тридцати журналистов, дёрнувшейся охраны и резко вскинувшего голову Намджуна. - Газета «Paralyzed», - тараторит он заполошно первое, что приходит в голову. - А вы, Намджун-ши, сами-то готовы к трудностям, которые прячутся в аннотации вашей книги? Как там было? «DS-отношения - это отношения, в которых ведущий несёт на руках ведомого. Несёт туда, куда он считает нужным, правильным. Ведомый же подчиняется ведущему и принимает выбранное им направление без споров, возражений и сомнений. Либо сходит с его рук. Но в таком случае он должен будет идти вперёд своими ногами. В этом его выбор»? А если сабмиссив - идиот, который не хочет идти своими ногами, но слишком горд и слишком трус, чтобы признать это? Что, если он не хочет идти своими ногами, не хочет слезать с рук доминанта, но при этом вопит, требует поставить его на землю? Брыкается, пинается и даже кусается? Что тогда? В повисшей тишине, полной недоумения собравшихся людей, раздаётся пара щелчков фотокамер. Кажется, некоторые сообразили, что происходит нечто, что может попасть на первую полосу. Юнги краем глаза видит, как некоторые журналисты уже подбираются поближе к нему, но сам смотрит только на Намджуна. А Намджун, этот грязный лжец, этот двуличный чёртов писака, улыбается ему. Улыбается так, что становятся видны его дурацкие ямочки, вечно пробуждающие в Юнги желание ткнуть в них пальцем, и улыбка отражается в посветлевших глазах. Как будто на небе после долгой темноты вновь показывается солнце. Отодвигает свой стул под ропот людей вокруг, поднимается, спускается с небольшой сцены и делает несколько шагов ему навстречу. - Вам нужно было внимательнее читать книгу, - говорит он, остановившись в трёх метрах от Юнги, точно так же игнорируя оживившуюся хищную толпу, полную камер, блокнотов, диктофонов и зорких глаз, чутких к любому вздоху ушей. - Она не просто так называется «Patience». Терпение. Вы знаете о том, что такое «терпение»? - Я знаю о том, что его у вас слишком много, Намджун-ши, - говорит Юнги и с дрожащей, нервной, ломкой улыбкой делает ещё один шаг вперёд. - Что ж, сочту за комплимент, - отзывается Намджун и в мгновение ока оказывается к нему вплотную. - Зато его хватит ещё на кого-нибудь. Например, на нас двоих, Юнги. И вот оно, то самое чувство. Намджун обнимает его, и весь мир исчезает. Все проблемы, страхи, мрачные мысли. Тепло Намджуна, его запах, крепость его объятий уничтожают всё это, вышвыривают вон из головы Юнги. Прижимаясь к широкой грудной клетке, затянутой в тёмно-синюю рубашку, ощущая острый подбородок на макушке, Юнги прячет лицо на шее Намджуна, наполняет лёгкие ароматом его одеколона и чувствует это: возвращение домой. И нисколько не мешают вскрики удивления вокруг, гвалт, посыпавшиеся вопросы, щелчки камер, бесконечное «Намджун-ши, вы не могли бы прокомментировать происходящее» и многое другое. Юнги крепко обнимает Намджуна, сцепляя пальцы в замок на его пояснице, и улыбается. Жмурится стыдливо из-за происходящего, но улыбается: широко и счастливо. Потому что он был таким идиотом, но успел, не упустил, сохранил. И это всё... Это стоило всего. Абсолютно. - Мне стоило догадаться, что всё будет вот так, - смеётся ему в висок Намджун, игнорируя полный зал людей и шум, который они создали вокруг них. - Ты всегда любил внимание. - С чего ты взял? - спрашивает Юнги, отстраняясь. Глаза Намджуна сверкают. Мин ждёт чего-то в духе «а с чего бы ты тогда вломился в конференц-зал» или «шоу перед журналистами так просто не устраивают», но ответ Намджуна словно пыльный мешок по голове. Самый лучший пыльный мешок. Самый любимый. Юнги совсем не против таких ударов. Потому что Намджун не говорит всего того, что успело пронестись в его мыслях. Намджун улыбается и говорит: - Потому что ты - единственный сабмиссив во всей нашей школе, который играл в баскетбол.

|End|