Любовь с горьким привкусом

      Москва спала спокойным тихим сном, и слышно было лишь трепет заснеженных веток от легкого ветра. Где-то с приглушенным скрипом и стуком проехал запоздалый трамвай, который, вероятно, уже не имел пассажиров. Жители города мирно спали, казалось, это можно было даже ощутить даже кожей, почувствовать этот спокойный морозный воздух, ласкающий душу.       В кабаке же кипела жизнь. Официант подошёл к календарю, висящему у шкафа с алкоголем и безжалостно оторвал листок с надписью: «20, январь, вторник», открыв новый лист с новой надписью: «21, январь, среда». Значит, уже пробила полночь, значит, литературный вечер стал воспоминанием прошедшего дня. В помещении резко пахло алкоголем и многоцветьем различных духов, сливающимися друг с другом в адскую смесь. Представители русской богемы всегда собирались здесь после мероприятий и веселились как следует, и в глазах каждого тут горел огонь, адреналин и безрассудство. Каждый тут жил одним днем, ведь никто не знал, что их ждёт завтра. После революции жизнь стала слишком тяжела, чтобы прожигать её в семейной размеренной жизни с кучей житейских проблем. Всюду слышались звоны бокалов, крики и смех. — Пее-ей со мной, паршивая суу-ука! — растягивая слоги в своей манере восклицал Сергей Александрович Есенин какой-то размалеванной молодой девушке, крепко прижимая её к себе и обдавая жаром своего предельно пьяного тела, облепленного мокрой от разлитой водки белой рубашкой. За столом сидел Борис Пастернак, бесстыдно громко обсуждая пьяного поэта с Анной Ахматовой и иногда заливаясь ядовитым смехом, каким смеются лишь отборные заядлые сплетники.       Анатолий Мариенгоф всегда был недалеко от Серёжи, пьяно смеялся, выкрикивал строки из стихотворений, привлекал к себе внимание. Ревновал.       И Маяковский ревновал. Ревновал Сергея Александровича сильно и ревновал ко всем, однако, в упор не признавался себе в этом. Володя с тоскливым взглядом рассматривал серые обшарпанные доски стола, подперев кулаком голову и стараясь не смотреть на тайный объект обожания. Футурист влюбился в деревенского поэта внезапно и бесповоротно, как Мастер в Маргариту. Однажды после драки Серёжа вытер идущую из носа кровь, плюнул куда-то вбок и взглянул на Владимира исподлобья раздражённо и ненавистно, а Маяковский же в этот момент замер, растерянно глянул на побитого им имажиниста и торопливо ушёл, словно боясь, что Есенин услышит его громко и быстро бьющееся сердце. Придя домой, он решил, что болен, что это не более, чем лихорадка, как считал и сейчас, отказываясь соглашаться со странным чувством. Любовь Маяковского всегда была нестабильна и безумна, однако, сам поэт был слишком горд, чтобы признаться в этом хотя бы самому себе, и потому Владимир лишь тоскливо наблюдал за Мариенгофом, живущим с Есениным в одной комнате и находящимся с ним в близких теплых дружеских отношениях. — Что-то сегодня вы особенно молчаливы, Володя, — Ося сел рядом и протянул почти полный бокал красного переливающегося от света иногда мигающей лампочки, свисающей с потолка, вина. — Не ваше дело, Осип, — резко пробурчал Владимир Владимирович, приняв бокал и сразу же сделав глоток алкоголя.       Брик понимающе кивнул и решил не продолжать скверно начавшийся разговор. Он всегда спокойно относился к неожиданной грубости Маяковского, осмысленно смотрел ему в глаза, всегда восхищался его поэзией и готов был выслушать в любой момент. Володе же оставалось только гадать — делает ли он это ради своей какой-то выгоды, или же искренне хорошо к нему относится.       Из скрипящего граммофона с большим позолоченным раструбом доносился игривый картавый голос Вертинского, хорошего друга Маяковского, который, к слову, уехал за границу «на гастроли», лишь только в стране произошёл переворот. Девушки смеялись, пили и даже подпевали, а мужчины быстро находили себе пьяненькую партнершу на вечер. Есенин рывком убрал ножку граммофона с пластинки, оборвав песню, и под кокетливый смех той самой развратной незнакомки, нагло поднявшись на чей-то стол, перед этим покачнувшись и чуть не упав, начал с пьяным акцентом кричать свои самые скверные и откровенные стихотворения, однако, старался случайно не сбросить недешевую посуду, еду или бокалы. Маяковский не выдержал. Под усталый вздох Осипа, который уже не мог терпеть эти сцены, он резво поднялся со стула и уверенно пошёл к буянящему имажинисту. — Нате, возьмите, лопайте души моей чернозем! — злостно прокричал Есенин, даже топнув ногою, — Бог придавил нас жопой, а мы ее солнцем зовём! Где-то послышались возмущенные выкрики, где-то истерический смех, однако никто не остался равнодушным. — Ба! А вот и наш товарищ-футурист! Не видно-не слышно вас было весь вечер, я уж, даже обрадовался! — воскликнул Сергей, пошатнувшись и всплеснув руками. — Не позорьтесь ещё больше, товарищ Есенин, — произнес Владимир, глядя прямо в глаза собеседнику. — Я несу народу истину! — язвительно рассмеялся имажинист, даже не собираясь слезать со стола, чтобы никто не заметил значительную разницу в росте с футуристом, — а вы, товарищ, лишь подставляетесь власти! Пишите свои агитезы, чтобы воспеть «великую революцию», а на деле — вы самый обыкновенный врун! И даже не поэт! Поэты свободу любят, а вы плюете на нее ради ! Никто не верит уже в ваш хваленый коммунизм!       Маяковский нахмурился и лишь только раскрыл рот, чтобы бросить какую-нибудь унизительную ироничную шутку в ответ, как какой-то неизвестный радикальный коммунист полез на Сергея Александровича с кулаками за резкие высказывания о советской власти. Стол с грохотом упал, бокалы и посуда, звеня, разлетелась вдребезги. В кабаке тотчас же начался хаос — дамы кричали и охали, мужчины пытались разнять дерущихся, столы и стулья падали под вихрем тел, алкоголь разливался по полу. Некто ударил Сережу кулаком по лицу, отчего тот прошипел от боли, но тут же ударил в ответ. Владимир сначала не горел желанием становиться частью разъяренного месева, но лишь стоило этому самому некто ударить Сергея прямо по лицу, футурист, не понимая, или стараясь не понимать своей внезапно вспыхнувшей ярости, бросился к незнакомцу, пытаясь попасть кулаком ему в скулу.       Драка длилась недолго. Послышался высокий свист, люди вдруг пугливо разошлись кто куда — кто-то торопливо ушел прочь из кабака, чтобы не попасть под горячую руку милиции, а кто-то отважно остался из-за любопытства. — Ну-с, что тут происходит, товарищи? — спокойно начала угрожающе выглядящая фигура в синей форме и с красным значком на переднем кармане на котором был изображен серп и молот, — придется вам пройти с нами. И вам, товарищ Маяковский, тоже.       Лишь только милиционер сделал шаг на встречу двум поэтам, как Есенин то ли из-за детского страха перед служителями закона, то ли из-за пьяной тяги дебоширить, бросился бежать к выходу, теперь уже сбивая все на своем пути. Пальто так и осталось одиноко висеть на вешалке у входа, а сам его хозяин выбежал на улицу навстречу летящему пеплу снега и зимнему холоду в одной рубашке. За Сергеем тут же побежали милиционеры, оставив одного из своих разбираться с волнениями зевак и хозяином кабака, а также забирать в участок Маяковского и еще одного неизвестного участника драки для дальнейшего протокола.       Есенин бежал по пустой темной улице, вытирая все идущую из носа кровь и шмыгая от залезающего прямо в ноздри мороза. Ему, казалось, даже не было холодно от всей смеси горячительных напитков, которые он выпил за этот вечер, но в горле все равно неприятно першило от попадающего в него ледяного воздуха. Холодный ветер словно обволакивал, будто Сережа и не по улице бежал вовсе, а нырял в прорубь. Однако, бежать слишком долго Есенин не смог, да и по пути он столкнулся с каким-то запоздалым недовольным прохожим и затеял с ним быструю мелкую драку, отняв у себя же время на побег. Отпустив наконец тут же удравшего восвояси при виде приближающихся мужчин в милицейской форме несчастного прохожего, Сергей уж было побежал в сторону дома, думая, что товарищи милиционеры уже и позабыли о нем, как поскользнулся на заледенелой луже дороги и упал прямо в руки того высокого угрожающей внешности мужчины в синей форме.