Без возможности остановиться

«Да ты настоящий романтик, Кавилл», — Арми бросил эту фразу с такой теплотой и так непринужденно, что она застряла в голове у Генри на целую неделю. Он совершенно не хотел с ней соглашаться и, будь время, поспорил бы с Хаммером. Не через телефон, конечно, в живую, но расстояние и часовые пояса лишили этой возможности: Арми часто был занят съёмками, семьёй или же скрупулёзной подготовкой к ролям. Казалось, у него нет времени даже на звонок другу, поэтому Генри ценил каждую секунду общения. В такие моменты говорил в основном Генри, что не было свойственно его характеру. Просто Арми особенный: с ним слетают все тормоза и забываешь, какой ты есть на самом деле — или, наоборот, наконец обретаешь себя. Хаммер даже шутил, заметив, что, как только они стали общаться, Генри начал перенимать всё больше американских слов в свой чистый британский, которым всегда гордился, мол, классика есть классика, язык Шекспира, а ваш американский — слишком прямолинейный и панибратский. Впрочем, это было ожидаемо, потому что как только Арми начинал говорить, весь мир останавливался и терял важность. Генри хотел запомнить абсолютно всё: каждый жест, каждое слово, интонацию и даже ритм дыхания. Однако многие списывали смешанный акцент на последствия работы, ведь для фильмов ему всё же приходилось работать над своей речью, особенно когда он снимался в «Агентах А.Н.К.Л.»: американский акцент давался с трудом, порой слова застревали в горле, бывали дни, когда всё звучало как надо, а в другие — наоборот. За эталон решили взять акцент Кэри Гранта, но это оказалось полным провалом — во всяком случае, так ему сказал Гай, а к его мнению Генри прислушивался. Тем более тот умел критиковать мягко, с некой заботливостью: «Я знаю, что ты можешь говорить по-американски, я видел, как ты это делал в других фильмах, но сейчас ты говоришь как американский британец. Это ужасно, — добавил Ричи, — ты же Супермен на экране, Генри, так докажи это снова. Давай, ещё раз, я знаю, что ты можешь это сделать». — Представляешь, в Испании магазины не работают по воскресеньям. А в субботу только полдня. Если бы знал раньше… Сам виноват, — с небольшой досадой произнёс Генри. Для него это стало неприятной неожиданностью, потому что не так он представлял себе идеальный отпуск на Средиземном море. Он привык, что всё идёт по плану, а тут его утренний смузи с клубникой и огурцом отменился. Кавилл бы понял, если бы внезапно отменилась поездка из-за испортившейся погоды или какая-нибудь достопримечательность оказалась закрыта на реставрацию, но уж самое простое, такое банальное… Одним словом — обидно. — Как ты вообще надумал приехать в Испанию? Тебе же всегда нравилась Италия и итальянская кухня, — удивлённо спросил Арми. И он был прав. Генри действительно любил Италию, настолько, что мог бы туда переехать жить. Он не раз говорил, что хотел дом на пляже, а не где-то в горах, и Италия легко реализовала бы это желание, тем более уже много лет недвижимость значительно упала в цене, а карьера Кавилла упорно и стабильно шла вверх. Он мог себе позволить виллу, но до сих пор не решался. Где-то в подсознании Генри знал, что пригласить Хаммера в Италию у него язык не повернётся, потому что не хотелось лишний раз давить на больную мозоль и напоминать Арми о съёмках в «НМСИ». Или, возможно, Генри сам не хотел вспоминать его фильм: все эти поцелуи с Тимоти, затянувшийся европейский промо-тур и уставшего от ажиотажа, переросшего в массовое помешательство, Хаммера. Всё это вызывало тихую, даже робкую ревность, но нельзя было сказать, что она возникла на любовной почве — скорее, на профессиональной и дружеской, потому что чем больше Арми посещал мероприятия, приуроченные к премьере фильма, тем больше терял блеск в глазах и старался как можно скорее закончить разговор, будто закрываясь. В том числе и от Генри. На мгновение ему показалось, что пропасть между ними стала слишком велика, и он больше никогда не сможет дотянуться до Хаммера… — Я решил попрактиковать свой испанский, — улыбнулся Генри, надеясь, что Арми поймёт эту недошутку. — Но, если честно, мне интересна испанская культура: здесь много древностей, которых я ещё не видел. И Гибралтар рядом, — с неловким оправданием ответил он. — Не переживай, в этот раз я без линз, так что пыль не поцарапает глаза, как тогда, на Канарах, — зачем-то добавил Генри. Он чувствовал, что не должен заставлять Арми беспокоиться, потому что Хаммер всегда был слишком наблюдательным и проницательным, а его умение запоминать мельчайшие детали заставляло задуматься, действительно ли роль шпиона была только ролью. Конечно, Генри не посвящал Арми во все подробности своего отпуска: он тщательно выбирал, что рассказать, возможно, в глубине души уповая на спонтанность Арми, надеясь, что тот всё бросит и прилетит, просто потому что мог, придерживаясь стиля жизни «живём один раз», а тут такие красочные рассказы про Испанию, после которых любой бы захотел увидеть всё собственными глазами. В конце концов, они оба были визуалами — Кавилл знал об этом. Знал, что Хаммер внимательно слушает и представляет в голове каждую новую деталь, которая всплывала во время разговора. Знал, что Арми нужны эти длинные рассказы о достопримечательностях, а Генри с огромным желанием и гордостью, будто ребёнок, делился фактами и впечатлениями, удовлетворяя эту потребность. Поэтому каждый звонок был долгожданным. — Сегодня был в Гранаде, посетил Альгамбру. Думаю, тебе бы понравились орнаменты на керамических изразцах и резьба по камню. Когда прикасаешься к стенам, аркам и колоннам, можно по-настоящему ощутить историю на подушечках пальцев, — с улыбкой и лёгким артистизмом произнёс Генри. — Это место понравилось бы даже слепым: почти ко всему можно прикоснуться и ощутить величие. Не зря этот дворец называют одним из ярчайших памятников мавританской архитектуры в Европе. Ты бы видел сады… Представляешь, сады Хенералифе намного популярнее, чем сама летняя резиденция, точнее, это скорее загородных летний дом, но больше всего мне понравился вид с колокольни… По-настоящему ощущаешь себя свободным… действительно как в крепости. Звучит, наверное, противоречиво. Правда, я замёрз стоять на ветру и, кажется, простудился, но я сразу же купил всё для чая, который ты мне рекомендовал. — Кавилл слегка виновато усмехнулся. — Всё же я запланировал посетить похожую крепость в Малаге. Говорят, она сохранилась лучше других во всей Испании. Она поменьше, но там тоже есть отличная смотровая площадка с обзором на город и порт. Так что болеть некогда. Кстати, слухи о том, что испанцы плохо говорят по-английски, — ложь. Я недавно заказывал в ресторане на отшибе традиционную испанскую еду и попросил повара коротко рассказать о ней, а он почти полчаса описывал, что мне стоит попробовать. И, знаешь, он приготовил потрясающе вкусный обед. И ещё рассказал, как делать один спасительный суп от жары, так что когда прилечу на съёмки в США, приготовлю его тебе. Называется сальморехо. И, поверь, он намного вкуснее гаспачо. В общем, испанцы дружелюбные, открытые люди; мне здесь комфортно. Генри продолжал делиться каждодневными мелочами; Арми же рассказывал о себе, о детях и своих заботах, о подготовке к новым съёмкам, и Кавиллу этого было достаточно, чтобы оставаться спокойным, ведь с Арми всё хорошо, он жив, здоров и счастлив. Большего не надо. Генри знал, что никогда не позволит себе переступить черту и рассказать о своих чувствах к Арми, в которых сам запутался — и если сначала они его пугали, как нечто инородное, странное, чуждое, то теперь стали похожими на сокровище, которое он оберегает с детским трепетом. Он отлично понимал, что эти чувства лишние, что они могут всё испортить — намного проще просто приглядывать издалека и оставаться преданным коллегой и другом. Только так можно остаться с Арми навсегда. Разве что сам Хаммер не прогонит его в один день, но о таком раскладе даже сложно было подумать: они сильно привязались друг к другу, хотя Генри, конечно же, сильнее. Арми, скорее всего, не подозревает или умело делает вид, что ничего не происходит: в конце концов, он достаточно тактичен, не задаёт неприятных вопросов, если видит, что это вызывает неудобства; а общество Кавилла ему приятно, это видно, это нельзя отрицать, но Арми никогда не воспользуется подобной «слабостью», чтобы что-то получить. Хаммер не эгоистичен: так может лишь показаться, если не знать полную картину его мыслей. — Прошу прощения, сеньор! Могли бы вы порекомендовать хорошие кастаньеты? — Именно с этого начался кропотливый выбор сувениров для Арми. Открытки и магниты всегда можно послать по почте — и это никак не показывало, что Генри тратил время на выбор подарка: так делали многие, бездушный знак вежливости, ни к чему не обязывающий комплимент, а у Кавилла задача была иная. Хаммер играл на гитаре, так что лучшим вариантом было бы пополнить его коллекцию и подарить испанскую гитару, но столь крупный подарок мог недвусмысленно показать, насколько Генри внимателен ко всему, что касается Арми Хаммера. Конечно, мысль, что Арми всегда будет вспоминать о нём, как только посмотрит на гитару или возьмёт её в руки, очень грела. В голове чётко проскользнула сцена, как Арми с интересом изучает её, как касается струн, оценивает звучание и с первого раза выдаёт что-то, отдалённо напоминающее фламенко. Хаммер смог бы, он талантлив в игре на струнных, так что теперь осталось найти подтверждение, являются ли души струнным инструментом, потому что к людям Арми тоже почти всегда находил подход. Благодаря продавцу Генри выбрал кастаньеты и попросил упаковать их в подарочную бумагу. Несложно было представить, как аккуратные пальцы Арми касаются упаковки, как он гадает, что внутри, и с широкой улыбкой произносит: — Боже, не стоило. Но спасибо, приятель. Посмотрим, что тут у нас. — После чего всё же откроет подарок и засмеётся — заразительно, как и всегда. Шутливо возьмёт кастаньеты в свои большие ладони и, поскольку это первый и совершенно новый опыт, попытается понять, что с ними делать. Тут-то и вмешался бы Генри, который без привычной робости взял бы Арми за руки и надел шнурки на чужие пальцы, объясняя, как правильно пользоваться непонятным инструментом: — Смотри, на левую руку всегда надевай с красным шнурком. Заметил, кастаньеты немного разного размера? Левый называется Мачо, правый — Хэмбра. Они по-разному звучат. Продавец рассказал, что в одних регионах их надевают на средние пальцы, в других — на большие. Кто-то комбинирует. Думаю, ты должен попробовать и сам решить, как тебе удобнее. — И Арми внимательно бы слушал и был серьёзным первые минуты, а после вновь бы дурачился, изображая из себя краба, лязгающего клешнями. Это было бы в духе Арми. После такого чёткого представления Генри несколько смущённо улыбнулся, понимая, что сделал верный выбор. Какая гитара… если есть шанс прикоснуться к тёплым рукам Хаммера, показать себя хоть немного умнее, увереннее. Нет, гитару Арми купит сам — или, если всё же прилетит сюда, то вместе с Генри. Отпуск шёл своим чередом: Генри успел устать от постоянного кочевания из города в город. Он больше не надеялся на чужую компанию, хотелось просто побыть в полной тишине. Даже от хорошего бывает перенасыщение, поэтому на неделе он решил встать на раннюю пробежку по пляжу, когда большинство людей ещё спят в своей постели. На самом деле Генри выбрал идеальный день, потому что в это время можно было увидеть самый известный звездопад — Персеиды. Кавилл обычно не следил за подобными вещами, но о ежегодном явлении вещали многие новостные каналы, а поскольку звездопад грозил стать самым запоминающимся событием поездки, он всё-таки решил посмотреть, как падают звёзды. Освежающая прохлада помогала расслабиться на пробежке, а встречающиеся на каждом шагу питьевые фонтанчики — утолить жажду. Генри больше не приходилось носить с собой бутылку воды: он мог пробежать несколько лишних километров, воды теперь хватало всегда, да и сворачивать с маршрута и заканчивать свой утренний променад не хотелось. Во время одной из передышек Генри улёгся на каменную скамейку и посмотрел в небо. Он пытался разглядеть созвездия и найти, где упадёт хоть одна звезда, но даже без этого было очень красиво. Люди ведь редко останавливаются и смотрят в небо, забывая о делах. Возможно, такие моменты спокойствия и молчаливого созерцания можно было бы прописывать как лекарство: после наблюдения за небом всегда становилось легче. Обычно, но у Генри в груди давила тоска: подобный вид ему хотелось показать Арми. Услышать его восхищение, быть может, очередную шутку. Ради него Генри бы выучил созвездия, только бы Арми слушал и смотрел на него, на пейзаж, на небо. Именно с Арми хотелось загадать желание на падающую звезду, потому что Генри мог просить только лучшего для человека, сидящего рядом с ним. Назвал бы отчётливо имя и фамилию, чтобы Вселенная точно не промахнулась и исполнила просьбу Генри. Для себя ему ничего не нужно. Он не должен просить для себя, ведь, вмешайся Вселенная в их отношения, это был бы не личный выбор Арми, а, можно сказать, приворот. А значит, нечестно, недостойно. — Не помешал? — тихо спросил Генри. — Нет, ты давно не звонил. Особенно в такой час. Кажется, у тебя пять утра? — обеспокоенно спросил Арми, вокруг которого явно крутились дети: на фоне шли активные дебаты о мультиках и игрушках. — Да, я решил выйти на пробежку, пока нет людей. На звёзды посмотреть, может, рассвет встретить, — будто оправдываясь, ответил Кавилл, неловко потирая шею. Ему казалось, что ещё немного — и Арми отчитает его, как ребёнка. — Ты подал хорошую идею, нужно предложить Элизабет. Хопс, Форди, хотите посмотреть звездопад? — Конечно же все воодушевились, и некоторое время Генри просто слушал, о чём по ту сторону линии говорят дети и Элизабет, ощущая себя в этот момент лишним. Хотелось положить трубку, но опустить руку и сбросить звонок не хватило смелости, ведь он решил принимать всё так, как оно есть. Арми женат. Генри никогда не сможет быть на первом месте… В лучшем случае, ближе к старости он попадёт в топ-10 близких людей Хаммера — и то будет плестись где-нибудь в конце, ведь к тому времени Арми станет дедом, а любовь к внукам легко затмит какие-то там непонятные вроде как дружеские отношения. Это и так понятно, просто сегодня мысль почему-то особенно саднит. Генри успел задуматься и потерять нить разговора. Очнуться его заставил голос Арми: — Ты ещё здесь? Прости, дети так заинтересовались, вопросы, вопросы наперебой… так что ты хотел сказать? — расслабленно, явно веселясь вместе с детьми, спросил Хаммер. — Да, здесь. Я понял. — Выдержав паузу, Генри решил все-таки ответить: — Я скоро прилечу в США на съёмки. Думаю, в следующем месяце. В общем-то, это и хотел сказать. Это было ложью: ему хотелось рассказать о запахе Средиземного моря, о бытовых мелочах вроде питьевых фонтанчиков, о звёздах, о том, как соскучился… но правильным решением было бы скорее закончить звонок, не беспокоить Арми, не забирать у детей отца, а у жены — мужа, пусть даже на десять минут. Во всяком случае, не сейчас, не сегодня вечером, когда они, скорее всего, собираются ужинать… — Отлично, буду рад тебя вновь увидеть, — легко произнёс Арми. Для него было так просто сказать первое, что пришло в голову. Он не подбирал слова, потому иногда мог задеть, сам того не желая. Слова Хаммера звенели в голове: он действительно будет рад видеть его, Генри. Такая мелочь, но как же безнадежно она заставляла продолжать тонуть в этой односторонней любви. Возможно, Арми был прав. Кавилл — романтик, потому что только романтики могут из раза в раз довольствоваться малым. Отсекать всех остальных людей, готовых их любить, ради незначительного намёка на заботу от особенного человека. Только романтик не умеет вовремя остановиться, когда стоило бы. Генри, к сожалению, был именно таким…