Зима Нашера

      Как и в прежние годы, Нашер просыпается на рассвете, но уже не вскакивает с кровати, чтобы разгорячить тело ледяной водой и жестким полотенцем. Старческая кровь вяла и тиха; холодный, как мертвец, он лежит под стеганым одеялом, и видения прошлого проплывают перед ним. Когда-то он представлял себе ушедших: своих друзей и возлюбленных, а иногда и врагов, теперь же все чаще думает о собственной молодости — такой же безвозвратно потерянной, как если бы над ней уже опустили каменную крышку саркофага.       В замке тихо, как будто не осталось никого, а может быть, слуги и впрямь разбежались в страхе перед наступающей армией, — но лусканцы пока не вопят под окнами, стены не рассыпаются от залпов катапульт, — и Нашер благодарен уже за это. Никто не будет тщетно припадать к ногам бессильного лорда, умоляя их защитить, никто не увидит правителя в минуту слабости. Здесь и сейчас есть только он, его ошибки, его прошлое.       И Аарин.       Его энергичные шаги слышны издалека; он проходит по этажу, будто не замечая дверей, и возникает на пороге спальне окрыленный, торжествующий.       — Прекрасные новости, мой лорд!       Опустившись на одно колено, Аарин подносит к губам его руку и целует перстень; сверкающий алый камень слегка мутится от горячего дыхания. Из какого-то ожесточенного упрямства Нашер запускает руку в темные волосы, пропуская между пальцев упругие жесткие пряди, тянет к себе. Аарин не противится, но прикосновение к губам выходит таким же почтительным, как и к перстню.       — Прекрасные новости, мой лорд, — повторяет он. — У нас есть все четыре Слова Власти. Возможно, теперь нам удастся раскрыть их силу!       Аарин продолжает говорить, но любые слова для Нашера — сейчас набор звуков; он молча смотрит в его лицо. Волосы Аарина тоже тронула седина, а кожа лишилась юношеской гладкости, но он все еще силен и притягивает той красотой зрелости, которая когда-то привлекла его в самом Нашере.       Двадцать лет назад. Подумать только, всего двадцать лет назад.       — И что же, ты знаешь, как нам использовать эти Слова Власти? — произносит Нашер, потому что Аарин ждет от него ответа.       — Пока нет, мой лорд, но мне кажется, что этому странному существу, Хэдралин, известна их тайна. Возможно, наша... героиня сможет убедить Хэдралин поделиться секретами: сейчас они разговаривают в казематах.       Нашер замечает едва заметную запинку, но предпочитает не переспрашивать. Аарин любил его когда-то, и Нашер благодарен за ту любовь, но между ними все изменилось задолго до того, как старческая немощь пожрала его тело.       — В самом деле, это лучшее известие из всех, с которых можно начать день, — Нашер откидывает одеяло. — До того утра, когда мы узнаем о победе Невервинтера.       Он не просит Аарина помочь ему одеться, но тот все делает сам: протягивает руку, чтобы Нашер мог за нее ухватиться, стягивает через голову ночную рубаху. Прикосновение горячих пальцев отзывается в позвоночнике невольной дрожью и воспоминанием, как Аарин когда-то раздевал его перед тем, как опуститься на колени и оказать своему лорду иную утреннюю услугу.       Сейчас же Нашера моют губкой, как ребенка, и он закрывает глаза, не в силах смотреть на собственное тело: разве эти покрытые пятнами руки, дряблый живот, испещренные вздутыми венами ноги могут принадлежать ему? Тело Нашера Алагондара — тело могучего воина; оно поджаро и мускулисто, и юный пират-чалтианец, новый страж Невервинтера, смотрит на него с неприкрытым обожанием, когда обнаженный до пояса лорд плещется в умывальном тазу.       Сладострастные воспоминания давно не рождают отклика в дряхлом теле, и все же Нашер продолжает вспоминать, как расстегивал безрукавку Аарина, как изучал — сначала руками, потом губами, — узоры татуировки на темной груди, прикусывал и теребил языком крошечное серебряное колечко в соске. Он помнит масло, которое тонкой струйкой лил между раздвинутых ягодиц Аарина, наслаждаясь их твердостью и округлостью, тесноту и податливость его тела, влажный рот вокруг своего члена и дразнящие пальцы в анусе.       Забавно: не эта ли чувственность Аарина показалась ему тогда обременительной? Молодые люди любят порой слишком требовательно, слишком пылко, а у Нашера было не так уж много времени на игру в любовь, на сладостные излишества. Ему не нужен был фаворит: Невервинтер значил для него больше, чем любой мужчина и любая женщина, и разделенной с Аарином любви к городу он жаждал больше, чем утех плоти. И вот теперь Нашер, не в силах больше требовать страсти, желает нежности Аарина и объятий, в которых можно забыться, — как смешно и странно это сейчас!       — Ты ведь первым предложил мне преданность вместо любви тогда, двадцать лет назад, — говорит он вдруг. — Почему, Аарин?       Тот замирает на мгновение, но потом принимается неспешно обсушивать тело Нашера полотенцем.       — Я сказал, мой лорд, что не смогу одновременно охранять покой Невервинтера, мой лорд, и думать о вас, — произносит он невозмутимо.       — И это было правдой? — Нашер ищет его взгляда.       — Нет, мой лорд, я ошибся: Невервинтер и вы в моем сердце неразделимы.       Улыбка Аарина печальна, но взгляд ласков и спокоен; так он смотрит на беломраморные городские мосты, на купола храмов, на шпили замка Невер; и Нашер сам себя ощущает всего лишь кучей замшелых камней.