run for your life

Слепому, в целом-то, все равно. Он ни Габи, ни Крысу, ни Сфинкса не видит, так что и разницы особой нет. Конечно, дело не во внешности, и все они отличаются в более важных вещах: звучат по-другому, молчат по-другому, улыбаются, двигаются и скользят под его пальцами по-другому, но итог всегда один, поэтому Слепому все равно. Сфинкс не ревнует. Да и с чего бы: не женаты они, в конце концов, клятв залюбить друг друга до гроба не давали и вообще — свободные люди. Истерики из-за измен — да и сами измены — условности запутанной в самой себе Наружности, о которых Сфинкс узнает слишком поздно, а когда узнает, примерять на себя громкое детское поведение не хочется. Это и не нужно, потому что Сфинкс не ревнует.

***

Слепой перестаёт воспринимать Кузнечика как безликое задание Лося, когда тот предлагает объяснить ему цвета. Кузнечик сам не знает, как собирается это делать, но как-то делает, а потом начинает рассказывать и про остальное. Про небо, свет, ночь и всё такое прочее. Получается смешно и нелепо, с попыткой сплести небо ассоциациями с чем-то осязаемым, поэтому, например, парящих в вышине птиц Слепой представляет чем-то сродни выпуклым точкам из его книг. Это походит на игру, и поэтому, наверное, Слепой относится к этому так серьёзно. Хмурится и досуха выжимает свое воображение, чтобы из причудливых сравнений Кузнечика собрать что-то цельное и связать с окружающим миром. — А как ты выглядишь? — спрашивает он однажды, когда у Кузнечика заканчиваются предметы для описания. Тот вздрагивает, и его удивление, наверное, осязаемо для любого, что уж говорить про Слепого. Удивление не вопросом — этого он ожидал, — а тем, что он не знал и даже не пытался придумать, как на него ответить. Описать себя другому человеку как бы со стороны было сложнее, чем перечислить, что у тебя, допустим, кудряшки и прямой нос. — Сиди спокойно, я сам, — устав ждать ответа, говорит Слепой. Кузнечик ёрзает, устраиваясь поудобнее, и послушно ныряет под протянутые руки Слепого. Он начинает с головы и лица и изучает его долго, пристальным руками ероша волосы, слегка дёргает за них — почти больно. Кузнечик запоминает это как сон. Жарко, солнце раскаляет пустой двор и разбрасывает рваные тени от ветвей дуба. Они сидят на балконе, в нагретой пыли старых матрасов, и Слепой самыми кончиками пальцев ткёт на его лице волшебную паутину своими прикосновениями. Каждое длится меньше секунды, но теплые невидимые следы чужих пальцев соединяются в непривычный рисунок, как будто Слепой вылепляет ему новое лицо. Кузнечик невольно улыбается, и Слепой, натыкаясь на крошечные ямочки на щеках, останавливается в недоумении. Хмурится. — Я улыбаюсь, — поясняет Кузнечик зачем-то. Ступор Слепого кажется ему одновременно и смешным, и печальным, и от этого двойственного ощущения ему неловко. Слепой сосредоточенно кивает, обводит контур его губ указательным пальцем, пробегает по шее, цепляется за ворот майки, падая в ямку над худыми ключицами, натыкается на пустые рукава и останавливается, кивая, будто главное для себя уже понял. Позже Слепой научится видеть чужие сны, будет смотреть на себя под разными углами, пока не взвоет где-то в чаще Леса от страха и обиды и не потеряет интерес к чужим виткам подсознания почти полностью. Сфинкса сны всегда занимали меньше, а себя он привык рассматривать руками Слепого.

***

Окна морозно-белые, за ними снежно и холодно. В комнату зима просачивается свистящими струйками сквозняков и бьётся в дрожащие ледяные стёкла. Если увернуться от сквозняков, то будет тепло. Кузнечик обниматься не любит. Грабли неудобные, и привычнее ласково боднуть человека в плечо для выражения привязанности или благодарности. Слепой к объятьям равнодушен, но Кузнечика обнимает. Он как-то нашел на полу место, не разрезанное сквозняками, и выползать оттуда в простреливаемое зимой пространство не хочется. Кузнечик прижимается спиной к груди Слепого и дремлет в кольце его рук, положив голову ему на плечо. Вечер медленно ползет к ужину, но, пока звонок не прозвенел, в комнате сонно и тихо. Вонючка раскладывает свои вещи на кровати, сортируя их по одному ему понятному принципу, и напевно болтает что-то сам с собой, Волк пытает недонастроенную гитару, извлекая из нее что-то красивое, но совсем не похожее на цельную мелодию. Кузнечик засыпает и неохотно открывает глаза, когда Слепой мягко его тормошит. Трётся щекой о его плечо, сгоняя сон, и поворачивается, чтобы взглянуть на Слепого, хотя выражение его лица ему ничего и не скажет. Слепой ждёт секунду, прицеливается, потом прижимается к губам Кузнечика своими. О том, что что-то похожее называется поцелуем, Кузнечик вспоминает, когда Слепой уже от него отлипает и как будто удивлённо склоняет голову на бок. Кузнечику жарко, и не краснеют разве что грабли. Смотреть на Слепого он не может — просто пока не знает как — и оборачивается на других, пунцовый от смущения. Слепому легче сделать вид, что ничего не было, ему достаточно просто молчать. Волк весь в своих струнах и на возню на полу не смотрит. Вонючка, конечно, все видел, поэтому хихикает так ошарашенно, хотя смотрит только на свой хлам. Потом вдруг выхватывает из него губную гармошку и издает на ней торжествующий пищащий звук. Все вздрагивают, Волк морщится и откладывает гитару, потому что это сбивает его окончательно. — Ты чего? — спрашивает Кузнечик едва слышно. За яростными звуками губной гармошки все равно не расслышать, о чем они шепчутся, но он понижает голос, как только это возможно, и даже Слепой слышит его чудом. И пожимает плечами. — Интересно стало. Кузнечик опускает голову очень низко, надеясь скрыть лицо под волосами и почему-то улыбается. Из объятий не выворачивается. Целоваться по-настоящему оказывается мокро и скользко, и недоумение Слепого веселит Кузнечика, заставляя забыть про свое собственное. Оба они, очевидно, представляли что-то другое, но уходить из удачно занятого ими пустого класса ему не хочется, поэтому Кузнечик ободряюще бодает Слепого в грудь и предлагает: — Попробуем ещё раз?

faith may numb the trial

Выпрыгивая в Могильнике, Кузнечик себя Кузнечиком больше не чувствует. Скорее, до смерти уставшим, очень взрослым и непривычно маленьким. Смотрит в потолок, и мысли у него вялые и все ещё изнаночные. Суета вокруг него раздражает своей ненужностью, но думать не мешает. А думать нужно о многом. Времени карантина хватает только на самое необходимое, но хотя бы часть мысленного хлама он успел расставить по мысленным же полочкам. Потом, как будто кто-то обрушил дамбу, к нему вкатываются и вбегают все, и становится ярко и шумно. Он жмурится как от внезапно включенного света, и чьи-то руки хлопают его по плечам, чьи-то голоса что-то спрашивают, и Табаки кричит что-то, во что он не вслушивается, колеся туда-сюда и постоянно на кого-то наезжая. Кто первым сказал слово «Сфинкс», он не знает. Оно как будто само разлетается по многоголовой и многорукой толпе, прицепляется к нему, и все называют его так, будто всегда так и было. Слепого он находит сам, на следующий день, и выглядит он до одурения спокойно. Сидит на подоконнике в классе, прислонившись затылком к стеклу и полуприкрыв глаза, будто спит. — С возвращением, — шелестит он с неуловимой усмешкой, так что на радостную встречу это становится похоже меньше всего. — Мне тут сказали, ты изменился внешне. Сфинкс подставляет лысый затылок под протянутую руку. Слепой хмыкает. — Да уж. Сфинкс запрыгивает рядом с ним, пустым плечом чувствуя костлявое плечо Слепого. Безрадостное настроение от его спокойствия становится совсем паршивым. Сфинкс не знает, какой встречи он ожидал. Может, ему просто странно от того, что для Слепого в этой ситуации ничего странного нет. Он, не поворачивая головы, будто ждёт кого-то в глубине класса, достаёт из кармана сигареты. Сфинкс не курит и не помнит, чтобы Слепой курил, и то, как естественно он чиркает спичкой и прикуривает, пополняет список всего странного. Слепой затягивается, и сигарета оказывается у самых губ Сфинкса. — Кури, — предложение хлёсткое, больше похоже на приказ. Сфинкс обхватывает губами фильтр и глубоко вдыхает. Тут же закашливается от наполнившей лёгкие едкой грязи. На глаза выступают слёзы и смазывают комнату перед ним, а Слепой терпеливо ждёт. Когда Сфинкс выпрямляется, сигарета снова висит у его губ, так что он дышит на пальцы Слепого. Он безошибочно угадывает, где держать сигарету, и это на общем фоне даже не странно. — Я ведь помню, как ты выглядишь, — замечает Слепой. С ним даже разговаривать необязательно, и вот это уже почти обидно. Курить мерзко, но ему нужно забить себя какой-нибудь гадостью, и это Слепой тоже знает. Пока Сфинкс, задыхаясь, курит, голос Слепого начинает доноситься из облака белёсого дыма. Слова его доходят медленно, через кашель, и они тоже странные, переломанные в табачном мареве. — Я хотел уйти, — признаётся Слепой ровным тусклым голосом. — В ту ночь убили Лося, ты прыгнул, и я захотел уйти. Насовсем. Звучит как исповедь — оборванная, куцая. Слов «одиноко» и «страшно» Слепой не произносит. Перерос. Но Сфинксу было, у кого научиться из молчания вычленять главное. — И почему не ушёл? — голос хриплый, сухое горло дерёт от дыма. — Я пока нужен здесь, — отвечает Слепой фразой такой громкой, будто она эхом долетела из какого-то большого фильма. Произносит, впрочем, буднично, сводя всё настроение этого эха на нет. — Хотелось бы мне знать, где я нужен — и кому, — сипит Сфинкс, качая ногой и ударяя подошвой по холодной стене, отзывающейся глухим стуком. — Здесь, — отвечает Слепой тут же. — Мне. Сфинкс в ответ целует его пальцы с фильтром. Делает вид, что случайно, но со Слепым такие игры не проходят. Он разве что мысли напрямую не читает, но Сфинкс его бы впустил. Сейчас — впустил бы. Хотелось верить, что хоть кто-то знает, почему нужны Прыгуны, куда пропали его несколько лет и зачем был белый кораблик. Даже если не говорит.

kill sweet desire

Слепой много кусается и целуется досуха, так что губы потом трескаются. Вцепляется крепко, намертво — держит за талию, за плечи — никогда за протезы, как будто их и нет. Когда-то помогавший Сфинксу одеваться, теперь так же мастерски и быстро его раздевает. Иногда с одеждой механически снимает руки. Может, потому, что Сфинкс тогда становится яростнее, толкается и иногда кусается в ответ. Во время оргазма Слепой норовит увести их из затхлой спальни, насквозь пропахшей бутербродами и Нанеттой. Сфинкс сопротивляется, но иногда всё равно утыкается лицом в чёрные листья и тогда уже не спорит. Тогда становится тепло, безопасно и весело, хотя по возвращении это Сфинксу не нравится. Кажется, будто Дом заманивает его своими изнанками и изнанками изнанок в глухую чащу, из которой он потом вовек не выберется. Слепой говорит, что Дом ему благоволит. Это был его ответ, когда из Сфинкса, бессильно пинающего ногой кровать, лезет шёпотом истерика. О сожранных Домом годах, о том, что он может швырять его туда-сюда, не спрашивая — как Слепой не спрашивает, — и притворяться тёплым. Делать из себя единственное убежище. Сфинкса это бесит, а ещё бесит, что Слепого ничего не бесит. Что Дом ему, видите ли, благоволит. Не потому ли, что благоволит сам Слепой? Со временем эта разница кажется ему всё более стёртой. Раньше у Слепого был Лось, которого он боготворил так, как никто из них, мальчишек, пойманных в его сеть, не мог. Потом бог оказался смертным и полным простой человеческой крови, и Слепой стал врастать в Дом — или Дом в него, — во все его изнанки и во всех своих обличьях. Сфинкс соглашается жить по правилам Дома, по правилам Слепого, но из объятий выворачивается. Пока может. Не оборачивается на удивлённое молчание и уходит. Потому что начинает вдруг бояться, что однажды Слепой оплетёт его своей паутиной так, что он не сможет шевельнуться. Выворачивается и долго-долго смотрится в зеркало.

truth will make a liar

Когда он уходит, появляется Габи и новый Закон. Потому что Слепому, очевидно, всё равно. Сфинксу тоже, только лицо осыпается в труху, но это не больно. Хотя немного противно. Не то чтобы он ждал, что Слепой станет за ним бегать и уговаривать, но Закон появляется слишком быстро, и это безразличие едко колет сердце. Может, потому что Сфинкс задал сам себе так много загадок, что запутался, как кошка в вязальном клубке, и у него нет сил ни сделать свой выбор и выпутаться, ни продолжать слепо следовать — нет даже сил посмеяться над таким каламбуром. Сфинкс знает о теории Табаки, что он чувствует за двоих — себя и Слепого. Также он знает, что Табаки, при всей своей неуёмной болтливости, говорит только самое важное. И если во всей этой истории важно то, что Сфинкс чувствует за двоих — а знает-то Шакал, конечно, больше, если не вообще всё, — то это он и говорит. Сфинкс чувствует обиду — ему кажется, что она полностью его собственная, выстраданная, хотя чем чёрт не шутит. Обида до прокушенной щеки и железной крови во рту. Обида, что он не может наконец перестать быть Хвостом Слепого, отодрать себя от него и от Дома (а есть ли в самом деле разница?), отброситься и сделать тот выбор, которого он от себя требует. Когда Русалка ритуально обвязывает его своими волосами, Сфинкс не против. Она хорошая. Обнимает себя рукавами его куртки (грабли игнорирует). Только знаки вопроса на её майке бьют по глазам. Их слишком много в прорезях плетениях жилетки, и они за Сфинксом как будто следят. Нижними точками, похожими на слепые зрачки. — Правда делает из тебя лжеца, — заботливо качая головой, замечает Табаки. Звучит это вне разговора; Курильщик приподнимается из подушек, пытаясь понять, кому это адресовано, и зарывается обратно, поняв, что его это не касается. Сфинкс знает, что говорил Шакал с ним, и знает, что задавать вопросы бесполезно. В Доме ты либо понимаешь, либо нет, и вопросы только усложнят путь к ответу. Спросить ему всё-таки хочется, но он сдерживается, зажимая зубами кончик языка. Сфинкс и так знает, к чему это было сказано.

you can run but not hide

Сфинкс еле удерживается, чтобы не поцеловать пальцы Слепого с зажатой в них сигаретой в перевёрнутом Кофейнике. Ему нужно было озвучить своё непринятое решение, а тогда он бы сделал совсем другой выбор. Повёлся бы на свои неуместно человеческие чувства, и все его попытки оторвать от себя серые стены Дома, его чёрные окна и затянувшую двор сетку пошли бы прахом. Сфинкс ставит на то, что есть какая-то другая жизнь и что сам он тоже существует, и, как будто стремится раньше времени прыгнуть в Наружность, закрывает глаза — потому что не может заткнуть уши — на все сборы, рассказы про автобус Чёрного — это слишком заманчиво: уйти в Наружность и остаться в Доме, приторный компромисс — и особенно мысли Слепого о нём. Все они о нём. Это невыносимо. Живот скручивает от осознания того, как просто передумать в последнюю секунду перед рассветом и уступить тому, что в нём есть человеческого, только чтобы от этого отказаться. Слепой бы позволил — Дом ведь благоволит. Сфинкс пытается скрыться от сказок в мутных детских воспоминаниях о Наружности, которые он не доставал с тех пор, как переступил порог Дома. Упрямо глотает ржавую кровь из прокушенного языка. — Ты не можешь от этого спрятаться, — шепчет ему Слепой в самом конце за мгновение до рассвета. Резко хватает, так что Сфинкс не успевает ни увернуться, ни вывернуться, и не целует, а просто слизывает кровь с искусанного рта. — Беги. И уходит, задержавшись в болезненно надтреснутом ледяном молчании. Самое всё-таки гадкое для Сфинкса — что Слепому никогда не было всё равно.

but can you run all your life?