ритуал

Мадара приходил глубокой ночью, когда все уже спали. Его поступь было невозможно услышать, только почувствовать приближение чакры — густой, темной чакры, которой нет ни у одного из Сенджу. Впервые это случилось несколько лет назад, Хаширама уже и не помнил, когда именно. Тогда Мадара только вернулся с миссии, и его усталость шла за ним голодной, уставшей тенью; он толкнул тяжелые сёдзи в комнату Хаширамы и показался на пороге, чуть покачиваясь. Какое-то время они оба молчали, и тишина не была неловкой или странной, напротив — была даже более естественной, чем ветер или поднимающееся по утрам солнце. Потом Мадара сделал шаг вперед — Хашираме показалось, что неуверенный — и замер. — Я ждал тебя, — сказал ему Хаширама, улыбаясь. Он действительно ждал; почувствовать эту чакру он мог издалека, ни с чем бы никогда не спутал. В темноте лицо Мадары и его эмоции сложно было рассмотреть, еще и спутанные непослушные волосы мешали. — Иди сюда, — позвал Хаширама и хлопнул рукой по деревянному полу, на котором сидел сам, свесив ноги. Его комната выходила в сад, небольшой и уютный, Хаширама сам занимался рассадой, когда позволял график, теперь за этим следила прислуга. Он стал важным человеком, в конце концов, главой деревни, и сейчас мало кому позволялось вот так зайти посреди ночи к нему в комнату. На Мадару подобные правила никогда не распространялись — он всегда был у Хаширамы на особом счету. — Устал? — спросил Хаширама, когда тот грузно опустился рядом, касаясь его бедра своим. От Мадары несло кровью и подпаленной одеждой, доспехи были грязными, а волосы — спутанными, смешно торчали во все стороны, даже больше, чем обычно. Хаширама протянул руку и коснулся макушки; Мадара быстро глянул на него одним глазом, но промолчал. Правило с особым отношением работало в обе стороны — Хашираме тоже было позволено немного больше, чем любому другому человеку в деревне. Пригладить волосы не удалось, тут могла помочь разве что горячая ванна, и Хаширама переместил ладонь на чужое плечо, на пробу трогая стальные латы. Они звонко гремели, стукаясь друг о друга, и Мадара, заметно раздражаясь от этого звука, убрал руку Хаширамы, снимая доспехи самостоятельно. Они опять замолчали, глядя на полную луну высоко над крышами домов. Когда Мадара был рядом, под боком, тяжело дышал, будто сам состоял целиком из огня и злости, Хашираме было спокойнее. Ему хотелось спросить, чувствует ли Мадара то же самое, когда сидит рядом, прижимаясь к его бедру своим? В тот вечер Мадара не сказал ничего, только болезненно выдохнул через сжатые зубы, когда поворачивался — видимо, врагам удалось его несильно ранить — потом неловко оттолкнулся ладонями от пола, чтобы усесться поудобнее и опустить голову на чужие колени. Хаширама машинально положил руку на его волосы и почувствовал, как Мадара дернулся. Тобирама часто говорил ему, что с Учихами сложно, что с ними абсолютно невозможно общаться и уж тем более невозможно понять, что у них на уме. Хаширама был с ним не согласен: по крайней мере, в Мадаре он ничего сложного не видел. Такой же человек, как и сам Хаширама — уставший от потерь. — Судя по всему, вылазка была тяжёлой, — мягко сказал тогда Хаширама и провел рукой по непослушным волосам. Мадара не дернулся, не ответил ничего, просто остался лежать, чуть свесив одну ногу. С такого ракурса он казался беззащитным, хотя кому как не Хашираме было знать, что Мадара был каким угодно, но уж точно не таким. С того вечера ночные визиты стали своего рода ритуалом. Мадара не спрашивал разрешения, Хаширама не интересовался причинами. Это была негласная взаимная договоренность. Обычно он приходил после тяжелой миссии, был немногословен и вымотан, тяжело опускался на футон или на деревянный пол, чтобы положить голову Хашираме на колени. Позволял перебирать волосы, заправлять непослушные пряди, иногда задевая ухо. Иногда он приходил и просто так, не такой уставший, но все же с неизменно серьезным взглядом, будто обдумывал какой-то крайне важный вопрос. Перебирать его волосы было приятно, а еще приятнее гладить за ухом и видеть, как Мадара, грозный Учиха, от взгляда которого разбегались все дети, прикрывал глаза и довольно жмурился. Хаширама вопросов не задавал; в конце концов, Мадара давно уже не был для него загадкой.