Двенадцатиструнный гуцинь

Лань Сичэнь похож на струну — так натянуто его тело и так звонко он отзывается на прикосновения, неискушённый, целомудренный, и, как оказалось, очень стыдливый. Гуанъяо смеётся в рукав ханьфу, отводя глаза — нельзя, нельзя улыбаться, он смутит Сичэня, но уголки губ предательски рвутся вверх от восторга, когда Сичэнь прикрывает глаза и вздыхает от касаний, смотрит на него из-под ресниц и как будто совершенно не понимает, что происходит, опьянённый ощущениями. Гуанъяо целует его впалый живот и ведёт носом по выступающим во время дыхания рёбрам, пока эрге неловко тянет руку к его голове, стягивая ушамао и откидывая его в сторону, а затем запускает пальцы в шёлковые волосы Гуанъяо, не решаясь выразить словами своё одобрение и предпочитая этому действия. Он кивает — послушный саньди, сама невинность для Сичэня и его помутнённого сознания — осторожно прихватывает губами и целует особо выделяющееся ребро, касается его кончиком языка, а затем спускается в ложбинку и одним медленным движением вылизывает её, горячо выдохнув. Сичэнь мечется по постели уже от этого, сгибая ноги в коленях и негромко поскуливая — эрге, никто ещё не касался тебя так? — пока Гуанъяо, нехотя отвлекаясь от своего нового излюбленного занятия, смотрит названому брату прямо в расширенные от удовольствия зрачки и улыбается одними глазами, вновь возвращаясь к делу. Посмелее — в ход идут слабые укусы, едва заметные следы от которых Гуанъяо тут же обводит языком, в буквальном смысле зализывая раны, почти заметая следы своего самого сладкого преступления. К солоноватой коже хочется прильнуть губами и больше никогда не отрываться — оставить пунцовый след на всю жизнь, чтобы Сичэнь вспоминал и думал об этом каждый раз, надевая ханьфу. Рёбра Сичэня блестят от пота и влажных поцелуев — пальцы Гуанъяо с лёгкостью скользят по ним. Он чувствует своего брата как никто другой — первый раз прикасаясь к нему без одежды, уже может видеть, где стоит надавить, а где приласкать, чтобы Сичэнь стонал и скулил, захлёбываясь и подзывая своим прерывистым, нежным «А-Яо». От этого обращения у Гуанъяо каждый раз слабеют и подкашиваются ноги, но лицо не выдаёт ничего, кроме нервно подрагивающих ресниц. Сичэнь не видит этого, и, пожалуй, лучше бы этой слабости Гуанъяо тоже остаться секретом на всю жизнь — чтобы не мешать брату звать его так донельзя интимно в его понимании даже на людях. В низу живота тяжелеет. К касаниям пальцев Сичэнь привыкает — Гуанъяо ведёт на пробу ногтем, предельно аккуратно и точно — расцарапал сам себе рёбра до крови, изучая и пробуя различные движения ещё задолго до того, как их с Сичэнем отношения из братских перешли в нечто более интимное — о, он знал, что рано или поздно это случится, несмотря на какую-то даже неприсущую наивность Сичэня в этих вопросах. Кажется, его дорогой брат сам не понял, что испытывал к нему, пока Гуанъяо не ткнул ему в это пальцем сам и оказался прав. Осторожный тычок Сичэнь получает и под рёбра, вздрогнув и подобравшись, но тут же расслабляется с лёгким смехом, когда Гуанъяо пробегается по этому месту пальцами, задевая каждое ребро и заинтересованно глядя на лицо брата — покрытое слабым румянцем и украшенное полуулыбкой — не той насквозь фальшивой, что обычно носил сам Гуанъяо, а сердечной и весёлой — ему нравится проводить время с саньди, нравятся его прикосновения и он сам. Гуанъяо бережёт его рёбра, осторожно потирает каждое, пока Сичэнь зажимает себе рот, пытаясь не терять лица перед братом и не догадываясь, что именно этого он и добивается — увидеть его наконец настолько чистым, насколько он таким являлся. Для Гуанъяо он был полубогом, небожителем — драгоценность, по счастливой случайности попавшая к нему в руки. Гуанъяо оставляет едва заметный след от поцелуя на будто выточенном из мрамора ребре, словно на мягком золоте оставляет слабую чёрточку ногтем. Не может не отметить, не может не присвоить — грешный, грязный Цзинь Гуанъяо волей-неволей не сотрёт свои отпечатки с Нефрита клана Лань в белоснежных одеждах. Сичэнь слабо тянет его за волосы, и Гуанъяо послушно поднимается к нему, мягко, прерывисто целует его пересохшие от волнения губы, обводит их кончиком языка и вообще обращается с ними как-то совершенно непозволительно и неприлично — Сичэнь вздыхает в поцелуй, когда тонкие пальцы стискивают его рёбра сильнее, даже изредка щипают, будто струны гуциня, извлекают из нутра Сичэня гортанные звуки, которые Гуанъяо тут же ловит губами. Угомонившись, Гуанъяо ложится на него, обвивает шею руками и требовательно целует в скулу, успокаивая размётанного по постели, тяжело дышащего Сичэня — у него забавно приоткрыты и подрагивают губы, и он не может удержаться, чтобы не запечатлеть на них последний, гораздо более целомудренный поцелуй. Сичэнь смущён и вполголоса говорит что-то про предстоящий совет, чтобы отвлечься, Гуанъяо и не вслушивается, наслаждаясь одним звучанием его голоса, пока Сичэнь не окликает его и не целует коротко в лоб, после прикрывая глаза — уже девять, а правила Гусу вбиты в подкорку. Он и не знает, что Гуанъяо любуется им спящим до полуночи, только затем сворачиваясь рядом и укладывая голову ему на грудь — только иногда Сичэню становится трудно дышать. А у Гуанъяо перехватывает дыхание при взгляде на него самого.