Охота

Он является, как всегда, с опозданием. Сюртук измят, манжеты свисают унылыми лохмами, да и прическа явно делалась наспех – но спиртным от Фиделя не пахнет. Его еще ругают пропойцей, игроком, но уже шепотом, скорее по привычке. Судья Алексис Фидель нашел себе новую страсть. С тех пор, как он осудил Капета и его жену, отправил вслед за ними мадам Ролан (мужа ее хватило только на то, чтобы последовать за женой самому, не дожидаясь приговора) и Паша, не перестававшего верещать что-то про «сделку» - Фидель переменился, и Тенвиль это видит. Невозможно не узнать эту дрожь в кончиках пальцев, от которой так летит по бумаге перо, подписывая очередной приговор, этот блеск, которым на мгновение загораются обычно тусклые глаза… Муха жужжит и бьется в пыльное стекло. Тенвиль протягивает Фиделю тощую папку: - Сегодня у нас всего несколько мелких дел. Фидель перекладывает листки, хмурясь, вчитывается в строчки, тянется за пером. Опять этот холодный, расчетливый взгляд: он взвешивает обвинения, словно торговец – мясо на рынке, прикидывая, кому отпустить, кого поприжать. Тенвиль жадно вглядывается в его лицо, пытаясь по движению бровей, по складкам у губ угадать, о чем думает всесильный судья. Тот молчит, как всегда. Не тратит больше времени, чем положено. Он передает Тенвилю списки – тех, кто отправится на гильотину, сегодня больше, чем тех, кто избежит правосудия – и тот привычно наклоняет голову: - Благодарю вас. Даже самые слабые заслуживают справедливости. Сейчас Фиделю положено сухо кивнуть в ответ, встать и уйти – ему всегда есть чем заняться, ниспровергателю тирана Робеспьера – но вместо этого он пожимает плечами, кривит рот и издает какой-то непонятный звук – что-то среднее между уханьем и всхлипом. - Простите. И Тенвиль не сразу понимает, что это он так смеется. - Что вас рассмешило, господин судья? – вежливо осведомляется он. - Вы не поймете. А впрочем… Фидель машет рукой. - Знаете, Тенвиль, мне показалось, что это навечно. Что всегда будет гильотина, и революционный трибунал, и я всегда смогу прийти сюда, что бы ни случилось в моей жизни, кто бы ни… - Он умолкает, затем снова издает свой странный смех. – Я всегда смогу прийти сюда – и вы всегда будете здесь, так же протянете мне папку… Ведь верно, Тенвиль? Справедливость прежде всего? Тенвиль опускает голову, чтобы Фидель не заметил улыбки, скользнувшей по его лицу. - Совершенно верно. - Да… - Теперь Фидель смотрит куда-то мимо него, мимо пустых скамей присяжных, за окно – и говорит уже тоже не с ним. – Жаль только, что за пределами этого зала никого не волнует, судья я или нет. У меня нет никакой власти… Слухами земля полнится – Тенвиль слышал, что второй сын судьи болен. Он еще помнит бледного Фиделя, врывающегося в зал суда, помнит, как тот чуть не сломал перо, подписывая Пашу смертный приговор. Вот только Паша нет, и крупных фигур на доске почти не осталось – а значит, Фиделю не на ком сорвать злость. Он поднимается, как-то неловко оттолкнув стул. - Тяжелые времена. Простите, Тенвиль. Значит, завтра?.. Он смотрит почти умоляюще, и Тенвиль с готовностью кивает: - Конечно, господин судья. В пустом зале гулко отдается эхо от закрывшейся двери. Тенвиль не спеша собирает бумаги; подписанный Фиделем список осужденных он бережно кладет сверху. Ах, чего бы он не отдал за то, чтобы добавить в этот список еще одно имя. Чего бы не отдал за то, чтобы войти в дом Фиделя вслед за стражниками, найти его – испуганного, растерянного – у камина, где догорают обрывки каких-то писем, документов… «Гражданин Фидель, вы арестованы. Следуйте за мной». Тенвиль жмурится, чуть заметно шевелит губами. Завтра он, конечно, будет здесь – и на следующий день, и много дней затем… Он углубит эту трещинку, которую заметил сегодня, раскроет слабость Фиделя – и скормит его, непобедимого, гильотине. Лишь бы Фидель его не опередил.