Юноша с грустными глазами

      Юноша лежал на кровати, борясь с жаром. Он долго держался на грани, выжимая все силы до предела — Курапика так усердно работал, искал, сгорая в мести, Пауков, и в итоге сумел. Одна мысль об этом казалась фантазией, но рубикон был перейдён, все карты сброшены и все резервы израсходованы — он сумел победить Куроро. Пусть дальнейшая судьба Пауков и не была ему известна, Курапика мог гордиться собой. Так думали остальные. Гон и Киллуа, которые шумели так, что их пришлось просить выйти, на пороге остановились. Гон улыбнулся во все тридцать два, а потом выдал таким светлым тоном, словно говорил не об убийстве, а о победе в какой-то детской игре: «Ну, теперь ты можешь гордиться собой!», прежде чем Киллуа увел его. Курапика лишь посмотрел, как они уходят, а затем закрыл глаза, проигрывая жару и усталости.Он не мог собой гордиться. И это было проблемой. После встречи с Куроро он должен был наконец воспрять духом, вот только… Курапика не чувствовал ничего, кроме ужасного опустошения, рождающегося глубоко в груди, поднимающегося и уничтожающего все, что ему удалось возвести на обломках своего величайшего горя. Что делать теперь?       С этими мыслями он вновь закрыл глаза, зная, что вот-вот заснёт. Он был слаб, изможден, но все же почувствовал легкое движение на своем лбу. Кто-то менял ему повязку. Курута улыбнулся лишь одним кончиком губ. Что-то в этом движении ему напомнило о семье.       Он не знал, сколько проспал. Ему снились странные, причудливые сны: Пауки, в его снах молчащие и исподлобья пялящиеся, семья, навсегда ушедшая, и те люди, которые почти заменили её, красные глаза в мутных контейнерах, светящиеся сквозь толстое стекло. Проснувшись, он увидел перед собой Леорио — юноша сидел в кресле напротив кровати Куруты и спал. Видимо, Курапика вскрикнул, стараясь прогнать тягучие и муторные ведения, потому что Леорио тут же проснулся. — Как ты себя чувствуешь? — Леорио потер глаза. Курапика попытался встать с кровати, но когда у него не вышло, он попробовал хотя бы сесть. Любое движение вызывало затруднения. Волосы лезли ему в глаза, руки и ноги болели, словно он пробежал сто километровый марафон, а голова раскалывалась. Леорио чуть придвинулся к нему и помог Курапике сесть, облокачивая его на спинку кровати. Его глаза расширились, стоило ему лишь коснуться Курапики. — Ты весь горишь. — Паладинайт прокашлялся. В комнате были только они вдвоем. Гон и Киллуа ушли пару часов назад, Сенрицу отправилась за едой. — На вот, выпей. Он протянул Курапике стакан воды. Курута взял его, сразу почувствовав тяжесть, и дрожащими руками поднес ко рту. — Я долго спал? Леорио посмотрел на настенные часы. — Ты уснул на десять часов. Сейчас доходит восемь вечера. — А… — Курапика явно не обрадовался новости о своем долгом сне. — Гон и Киллуа. С ними всё хорошо? Леорио по-доброму улыбнулся. «Тебе бы сейчас о себе переживать…» — пронеслось у него в мыслях. Курапика протянул ему стакан обратно. — Да, они в порядке. Скоро должны вернуться. Это сразу успокоило Курапику. Он выдохнул, мягко улыбнувшись. Ему всё ещё было плохо: его тело пробивала дрожь, он был слишком бледным, движения давались ему с трудом, аппетита совсем не было. Это всё не смогло пройти мимо Леорио. И Паладинайту это совсем не нравилось. Он видел, как человек, который ему дорог, страдает. Сначала говорит Гону и Киллуа, что он в норме, а потом спит два дня подряд, отказывается от еды и утыкается в стену, когда кто-то пытается с ним поговорить. — Курапика. — Произнес Леорио, чувствуя, что ни к чему хорошему это не приведет. Курута смотрел на него, пытаясь сфокусировать взгляд. — Мы должны поговорить. — Если ты о Пауках, то я… — Нет. — Отрезал Паладинайт. — Мы должны поговорить о тебе. Курапика только заморгал, не понимая, при чем тут он. Он хотел говорить о Леорио, о Гоне, Киллуа, Сенрицу… Но не о себе. Сам себе он казался чем-то схлопнувшимся, исполнившим то единственное, что занимало его мысли всю юность. У него теперь не было смысла. Однако, на все возражения в голове, Курапика лишь вздохнул, прикрыв глаза. А затем посмотрел на Леорио. — Хорошо. Взгляд его серых, похожих на хрусталь глаз упёрся в Леорио. Тогда Паладинайт и понял, насколько Курута хрупкий. Он может выигрывать в боях, строить стратегии и блистать умом, но стоит лишь надавить на него — особенно если знаешь, куда давить, — и Курапика сломается, прямо как сейчас. В этом и проблема. Леорио видел, что что-то не так. И когда он встретился взглядом с Курапикой, понял, в чем именно дело. Его взгляд был абсолютно пуст. Не было даже капельки света в темных глазах. Не было даже той ненависти, что до этого разжигала в них жизнь. Месть совершена, в глазах ничего не осталось. Все сгорело. Теперь там лишь пепел и бескрайние пустоши. Нет даже отражения какой-нибудь мысли, радующей его душу, только грусть, шлейфами дыма развевающаяся над тем, что осталось от когда-то живой души. Вряд ли Курапика знал, что делать теперь. Никто не знал. Леорио сжал кулаки. Он злился, и даже не знал, на кого: на себя, что не уберег, или на судьбу, которая заставила Курапику страдать. — Так не может дальше продолжаться. — Сквозь зубы произнес Леорио. — Ты никому не говоришь о том, что чувствуешь. Будешь продолжать и дальше — никогда не выздоровеешь. — Не понимаю, о чем… — Я не слепой. — Леорио не мог на него смотреть, потому что даже один незначительный взгляд вызывал странные чувства. Он смотрел, как Курута держится за одеяло, будто за спасительный круг. — Ты же поквитался с Пауками! Разве ты не должен быть… — Счастлив? — Курапика грустно улыбнулся. «Спокоен». Леорио услышал, как кто-то заходит, и понял, что им не удастся договорить. Курапика должен был быть сильным перед Киллуа и Гоном. Он сам это решил для себя ещё во время экзамена, и Леорио не имел права пытаться помешать ему. Но ведь Леорио — другое дело! Он был старше, в конце концов, и ему не нужна была фальшивая сила человека, который сам с трудом удерживается от того, чтобы не развалиться на части. — Не держи всё в себе. — Напоследок сказал он, встав с кресла. — Я всегда рядом, ты же знаешь. Он ушёл из комнаты, когда из кухни послышались голоса Гона и Киллуа. Курапика сидел в светлой комнате, поглощенный пустотой и грустью, рождающейся прямо из самого сердца. Да… Леорио правда напоминал ему семью.

***

      Когда комнату накрыл мрак, а часы показали за два часа, Курапика проснулся в холодном поту. В его голове была только одна мысль, и она напугала его так, что тело прошиб холодный пот. Комната резко показалась маленькой и душной, он сел на кровать, поискал взглядом на полу бутылку с водой — обычно его друзья оставляют её, если он захочет пить, но ничего не нашёл. А может, просто он не до конца проснулся от кошмара, и поэтому не увидел, что она стоит чуть левее, чем обычно. В голове каша из мыслей, Курапика чувствовал себя запертым в клетке, он тяжело дышал. Он не знал, что делать теперь. Осознание пришло быстро — разве парочка смертей вернет его семью? Разве месть даст ему потерянное счастье? Разве всё, что он делает, имеет хоть какой-то смысл? У него ничего нет. И даже если бы он хотел вернуть всё, что потерял, у него бы не вышло. У него была только ненависть, но даже она пропала. Сгорела в своём собственном пламени. И теперь у него правда не было ничего. Ничего, кроме пустоты, которая растет с каждым часом. Курапика с трудом приподнялся, дотронулся до холодного пола босыми ногами. Ему холодно, хотя окно было закрыто. Тело и движения совсем не чувствовались. Безжизненная кукла — вот, во что он превратился. Ему было хуже, чем днём. Нужно было хоть раз поесть через силу, но он не сумел. Силы не было. Глаза жгло, когда он пытался сделать хотя бы один шаг в сторону двери. Не получалось. Он хотел домой. Скучал по семье и по друзьям. Он загнал себя в тупик, из которого не выбраться, в порочный круг мести, от которого осталась лишь горстка ночных кошмаров и ужасная головная боль. Курапика сделал шаг, затем ещё один и ещё, а затем, когда он достигает середины комнаты, его ломает пополам, и он падает с грохотом на пол. Холод сочился сквозь кожу, от него не сбежать, как бы Курута не старался. Это маленькое падение дало ему понять, как всё стало сложно. Теперь, когда месть исполнена и ему не за что сражаться, он не может сделать даже несколько шагов. Кем он стал? Ему никогда не вернуть родных, так зачем он стал… таким? Леорио появился в дверях комнаты как раз вовремя, чтобы увидеть Курапику сломанным. Лежащим посреди комнаты и пытающимся хотя бы просто отползти куда-нибудь, чтобы никогда не быть найденным. Сначала Леорио не понял, что произошло: бутылка стояла около кровати, окно было закрыто… Нельзя было паниковать и кричать, он понимал это. Его страх и дрожь тотчас передадутся больному, и ему станет лишь хуже, хотя казалось бы... И когда он сел на корточки перед Курапикой, когда дотронулся до его дрожащего тела, наконец понял. Он коснулся его лица и развернул к себе — с величайшей осторожностью — чтобы убедиться в своих догадках. Глаза Курапики блестели, его лицо было мокрым от слез. Слёзы, искрящиеся в слабом свете звёзд, скатывались по его щекам. Он смотрел на Леорио буквально секунду, а потом понял, что на него смотрят — на него, проявляющего слабость, лежащего на полу в душной комнате — собрал все силы, закрыл лицо руками. — Всё хорошо, — пытался объяснить ему Паладинайт. На самом деле… Леорио ждал хоть какие-то эмоции. И слёзы во многом лучше пустоты во взгляде. Все что угодно лучше того, на что он успел насмотреться. Иногда слезы — лучшее лекарство. А иногда — единственное. Значит, Курапика что-то понял. Пусть это что-то не совсем приятно, пусть он наконец столкнулся с реальностью, всё это намного лучше пустоты и грусти, что были до этого. — Курапика. Посмотри на меня. Леорио осторожно убрал руки с лица Курапики и молча смотрел на искрящиеся слезы. Затем взял руки Курапики, что до этого беспомощно растирали лицо, в свои. Он не выпускал его руки из своих рук долго, а затем обернулся, убеждаясь, что за ними никто не следит. Курапика смотрел на него. Он отвык показывать кому-то свои настоящие эмоции, но если это Леорио, то он не против… Он шмыгнул носом, чувствуя, как головная боль потихоньку уходит. Лекарство сработало. Леорио аккуратно положил руку ему на щеку, вытирая прозрачные слезы, и мягко улыбнулся. — Всё хорошо. А затем Леорио встал, протянул руки Курапике и помог ему подняться с пола. Они стояли в темной комнате, держась за руки, и всё казалось таким правильным, что Леорио не хотелось уходить. Но, кажется, Курапика и не хотел, чтобы он уходил. — Что мне делать? Что мне делать теперь, Леорио? Его голос дрожал. Паладинайт удивился: столько боли было в Курапике, и он держал всё в себе. Конечно, это бы привело рано или поздно к такой истерике. Если бы только Леорио знал, что теперь делать Курапике — он бы сказал сразу, не раздумывая. Но он сам не знал. На языке вертелось одно глупое, но такое правильное слово. И Леорио хотел, чтобы Курапика запомнил его, поэтому притянул ближе к себе, обнял, держась за талию, и шепнул на ухо: — Жить. Дрожь овладела телом Куруты, его глаза вновь заблестели, он ухватился за Леорио, словно тот мог спасти его от любой угрозы, и заплакал. Тихо, совсем не издавая никаких звуков, кроме громкого дыхания. Леорио погладил его по спине и длинным, отросшим волосам. — Просто живи. — Повторил он и почувствовал, что Курапика кивнул. «Ради меня» застревает в горле, и Леорио проглотил эти слова, краснея. Но, кажется, Курапика и так понял, что хотел сказать Леорио. Леорио отвёл Курапику к кровати, и когда тот лёг, укрыл его одеялом. Глаза Курапики красные от слез, но не от гнева, и это радовало. Леорио улыбнулся ему, хотел уже уйти, но Курапика не отпускал его руку. — Останься. И Леорио решает остаться. Он залез в кровать, снимая очки, кладя их на тумбочку рядом. Курапика, сонный, повернулся к нему лицом. Леорио гладил его по волосам, перебирая пряди. В комнате было тихо. Тишину нарушил усталый голос Леорио, он тоже устал и теперь не до конца понимал, что говорил: — Пусть твои глаза горят от огня любви, а не от огня ненависти. Курапика наконец искренне улыбнулся, прижался к Леорио и почувствовал, как болезнь уходит. Может, завтра ему наконец станет лучше. В любом случае, он будет жить. Найдет новый смысл, уйдет от пустоты и ненависти. Будет заботиться о друзьях и Леорио. Он будет жить. Как бы сложно это ни было после всего, что случилось. Он чувствовал запах одеколона и, уже почти провалившись в сон, прошептал, что рядом с Леорио он будто бы дома.