Клевер

- Белла, срочный вызов, ты идешь? - О, Мерлин, ну что опять? - Пожиратели смерти! Нападение на дом ученика Хогвартса. - Опять Басти и Руди развлекаются! Клянусь, я засажу их унылые тушки в Азкабан! Почему бы не вызвать кого-нибудь менее компетентного? Справиться с этими придурками может даже ребенок. - Судя по важности вызова, на этот раз все серьезно, Белла. И пострадавший кто-то особенный. - Бля, Поттер что ли? Ладно, веди. Когда они аппарировали к месту происшествия, над домом уже висел Морсмордре. Около здания суетились два аврора рангом помладше. Нехорошее чувство зародилось в груди Беллатрикс, хотя она совершенно точно в первый раз в жизни видела этот магловский дом. По мере приближения ко входу чувство все усиливалось, так, что по ступенькам крыльца она практически взлетела, на ходу бросив младшим аврорам: «Кто жертвы?» - Одна на самом деле. Девочка, видимо, успела куда-то эвакуировать родителей-маглов, - не спеша проговорил один из авроров. - Имя, - бросила Блэк. - Грейнджер, - поспешил ответить тот, зная, что с Беллатрикс шутки плохи. Белла смертельно побледнела. - Она… жива? - Вроде бы, - ухмыльнулся второй аврор, будучи наслышанным о наплевательском отношении Блэк к грязнокровкам. Дальше Белла вести беседу не стала, швырнув в зарвавшегося неудачника ступефаем. Уже взлетая по ступенькам на второй этаж, она наткнулась на еще одного «специалиста». - Где девушка? - По коридору направо, - быстро ответил парень, очевидно впечатленный ее выражением лица. Гермиона лежала на полу, на спине. Одна нога ее была вывернута под неестественным углом, на предплечье левой руки красовалось только что вырезанное «грязнокровка», судя по непроизвольным сокращениям различных мышц тела, ее продолжительно пытали круциатусом. Белла упала на колени возле девушки и тут же потянулась нащупать пульс – хвала всем богам, он был, слабый, едва заметный, но был. Не тратя времени даром, она подхватила Гермиону на руки и аппарировала к поместью сестры. *** Когда Гермиона открывает глаза, то не может понять, где находится. Воспоминания приходят грубыми мужскими голосами, которые, кажется, проклинают кого-то круциатусом, вспышками боли, которая странно успокаивает, как нечто привычно сопровождающее последние годы ее жизни, но не картинками. Она понимает, что совершенно не помнит лиц. Девушка осматривает комнату. Светлый потолок, много окон, яркий солнечный свет заливает пространство. Ее взгляд натыкается на человека, сидящего возле кровати и читающего ее любимую книгу. - П-п-профессор? – хриплым голосом выдавливает она. Во рту сухо. Но Гермиона точно не знает, от того ли это, что она провела столько времени без воды, или же причина в ведьме, которая, наконец, заметила, что она проснулась. - Гермиона! – ласково говорит Андромеда, - как хорошо, что ты, наконец, проснулась. Мы думали… - Где я? – резко прерывает Грейнджер. Она не покупает эту нежность в голосе, она знает, чего все это стоит. Однако, ее настораживает это «мы». - В доме моей сестры, Нарциссы, - осторожно и напряженно отвечает Андромеда. - В доме миссис Малфой? В таком случае, что вы тут делаете? – она знает, что это грубо, то, что она спрашивает, делая ударение на «вы». Но ей просто нужно как можно быстрее сориентироваться. Обстоятельства нападения и его последствия могут подождать, в конце концов, это уже случилось, и она жива. Но что делают ее родственные души, по крайней мере, две из них, под одной крышей, где по «счастливому» стечению обстоятельств находится и сама Гермиона? Она точно знает об отношениях Энди с семьей. И теперь это все как снег на голову и так некстати, потому что она слаба и не очень контролирует то, что говорит, возможно, из-за воздействия обезболивающих зелий. - Я достигла некоторого взаимопонимания с сестрами, - нехотя отвечает Андромеда. И Гермиона понимает, что больше она не скажет. - Что случилось? – спрашивает девушка после небольшой паузы. Хотя она не дает никаких пояснений, старшая ведьма легко понимает, о чем она говорит. - На тебя напали Пожиратели в доме твоих родителей. Белла нашла тебя и принесла сюда. Гермиона разочаровано прикрывает глаза. Они аппарировали. Вернее старшая Блэк аппарировала вместе с ней. Это может означать только одно – еще одна связь была инициирована без согласия с ее стороны. Тем не менее, она должна уточнить. - Беллатрикс? – это все, что она может собрать. Но, кажется, Андромеда просто каким-то образом настроена на нее, или, может быть, это действует связь? Гермиона не знает, она так устала… - Да, она сделала это. Но честно, у нее не было выбора. Ты могла просто умереть, если бы она не действовала быстро. Гермиона качает головой и безрадостно усмехается. Потом закрывает глаза и проваливается в сон. *** Гермиона родилась с татуировкой души. Она была такой маленькой, что ее родители сначала приняли это за родимое пятно, и даже пытались исследовать на предмет онкологии. С ростом ее тела, метка также увеличивалась в размерах. К одиннадцати годам Гермионы уже можно было в подробностях разглядеть все детали рисунка. Но к тому времени странности, вызванные ее стихийной магией, привлекали гораздо больше внимания, чем безобидный узор под сердцем, который просто был там всегда. Маленькая Гермиона все же периодически рассматривала метку в зеркале, иногда фантазируя о том, что это некий особый волшебный знак. Ее мечты по этому поводу носили довольно смутный характер: то это был символ принадлежности к какому-то тайному клану, то отметка, свидетельствовавшая о наличии у нее суперспособностей, то это был признак того, что она была волшебницей. Когда профессор МакГонагалл возникла на пороге дома Грейнджеров с удивительной историей о волшебном мире и школе Чародейства и волшебства Хогвартс, Гермиона чуть было не спросила у нее про свою метку. Однако, лавина эмоций, связанных с открытием нового мира, поездкой в Косую аллею, покупкой различных магических и просто необычных предметов, а также горячо любимых ею книг - о боже, столько новых книг - захлестнула девочку настолько, что она и думать забыла о татуировке, к которой успела уже давно привыкнуть. В общежитии Хогвартса, конечно, сложно спрятать что-то подобное. И, казалось бы, правда должна была выйти, кто-то должен был заметить. Но Гермиона всегда немного стеснялась собственного тела, и то, что она была ранней пташкой, в отличие от ее соседок по комнате, помогало ей избегать случайных публичных переодеваний. Правда, она просмотрела несколько книг, в поисках природы наличия у нее метки. Но между атакой тролля, приобретением новых друзей и погоней за философским камнем, у нее точно не было времени для подробных исследований, к тому же, она не совсем знала, что конкретно искать. Поэтому на первом курсе тайна татуировки так и осталась тайной, как для окружающих, так и для самой Гермионы. На втором году обучения ей показал свою метку Гарри. Он же и рассказал ей, что означает ее наличие. Мальчик хотел, чтобы Гермиона незаметно посмотрела, нет ли у кого-то из девчонок в ее комнате чего-то соответствующего его символу. Тогда она как бы мимоходом спросила у него, бывают ли такие татуировки у маглорожденных. На что Поттер ответил, что нет. Из чего Гермиона сделала вывод, что он не очень хорошо разбирается в теме. Конечно, она сразу же засела за изучение магии родственных душ. И ей совсем не понравилось то, что она узнала. Во-первых, ее предполагаемый идеальный партнер должен был быть чистокровным. Были случаи связи полукровки и полукровки, но связь маглорожденного с полукровкой никогда не была зарегистрирована. Это объяснялось тем, что для образования связи партнеры должны были иметь достаточно мощные магические корни. То есть, скорее всего, были маглорожденные, чьими родственными душами являлись полукровки или даже другие маглорожденные, но силы магии связи между ними было просто не достаточно для установления меток. Гермиону совершенно не обрадовала перспектива быть привязанной к какому-то чистокровному снобу, вроде Драко Малфоя. Тот как раз на днях в полной мере выразил свое к ней отношение, назвав грязнокровкой. Во-вторых, она пришла к выводу, что у нее будет более одной родственной души. Точнее – три. Как правило, татуировка являлась отражением души партнера. В большинстве случаев это было изображение патронуса, хотя могли быть варианты. У Гарри, например, метка приняла форму метлы, летящей сквозь кольцо для квиддича. У Гермионы же был клевер-четырехлистник с одним оторванным лепестком. Девушка предположила, что у ее предполагаемых соулмейтов будет татуировка как раз с этим потерянным листом. Важно, что в каждом из них было изображение птиц – скорее всего патронусов. Само по себе наличие более одной родственной души было необычно, но не являлось редкостью, так как в книге этому был посвящен целый раздел. И это еще раз подтверждало ее теорию о том, что партнеры чистокровные. Дело в том, что множественные соулмейты, как она про себя их окрестила, не являлись родственными душами друг друга. Они были ее, но не имели идеального совпадения между собой. То есть для активации связи Гермионе следовало коснуться каждого из них. Тем не менее, как она поняла, она бы являлась их общим завершением, но они по отдельности не были бы таковыми для нее, только в тандеме. Поэтому множественные соулмейты должны были дополнять друг друга. Обычно это были близкие родственники, такие как братья или сестры. Вертикали зарегистрированы не были. Но было несколько случаев кузенов и теть и дядь, а также парочка очень близких друзей, буквально выросших вместе. Гермиону затошнило от мысли о возможном союзе с кем-то, типа Малфоя, Крэбба и Гойла. И, хотя в книгах не было упоминания о том, в каких точно отношениях состояли волшебники, чьей родственной душой являлся один и тот же человек, но гриффиндорка не была настолько наивна, чтобы предполагать, что они сосуществовали обособленно. Таким образом, это было косвенное указание на чистокровных членов Священных двадцати восьми, генеалогические карты которых в полной мере иллюстрировали их общее отношение к инбридингу. Вообще, сам факт наличия у нее предположительно нескольких партнеров не смущал Гермиону. Девушка была еще слишком юна, чтобы задумываться о том, что это может за собой повлечь. Будучи единственным ребенком в семье, она всегда хотела иметь брата или сестру. Сейчас ее назваными братьями стали Гарри и Рон, а в будущем – так это представляла себе сама Гермиона – их заменят ее соулмейты. То есть ей виделась одна большая любящая семья, с преобладающими в своей массе дружескими отношениями. И она думала, что это было вовсе не плохо. Конечно, их чистокровность была бы минусом, но раз они были предназначены друг другу и должны были идеально совпадать, то гриффиндорка не видела проблемы. Был еще один тонкий момент, настороживший Гермиону – в книгах было четко сказано, что при магическом прикосновении происходит только инициация связи, но не ее завершение. Много страниц было посвящено признакам ее установления, последствиям пренебрежения узами одним из партнеров, а также способам разрыва не завершенной связи. Последних было несколько, но все предполагали использование очень темной магии и были опасны если не для жизни одного из партнеров, то для здравомыслия уж точно. Но как только дело касалось завершения, после которого разрыв был не возможен, изложение информации авторами становилось крайне расплывчатым. Гермиону нервировало то, что она не могла точно узнать, через что ей предстоит пройти. Также довольно полезной оказалась информация о том, что татуировка появляется в момент зачатия будущего партнера. Из чего Гермиона сделала вывод, что ее соулмейты старше. Это, однако, все еще не исключало Малфоя, который родился на неделю раньше Грейнджер. Но, по крайней мере, гарантировало, что Крэбб и Гойл остались вне игры. Еще существовал своеобразный реестр чистокровных волшебников и полукровок, которым посчастливилось родиться уже с меткой. Маглорожденные, по понятным причинам, данной привилегии были лишены. Список был создан с целью помочь родственным душам найти друг друга. Однако, его несовершенство заключалось в том, что волшебники, которые получили татуировки не с рождения, вносили себя по желанию. Таким образом, реестр был далеко не полным. Гермиона дрожащими руками пролистала довольно объемную книжицу, но так и не нашла ничего похожего на свою метку. Вероятно, ее соулмейты по каким-то причинам решили скрывать свои знаки. И она думала поступить также. Третий год обучения приносит с собой Сириуса Блэка, к которому недоверчивая Гермиона неожиданно испытывает довольно теплые чувства, дементоров и калейдоскоп преподавателей ЗОТИ из Ремуса Люпина и заменяющей его в дни «болезни» Андромеды Тонкс. Пока Гарри страдает от дементоров и предполагаемого предательства Сириуса, а Рон трясется над Коростой, Гермиона попадает под непреодолимое очарование миссис Тонкс. Женщина умна, интересна, красива, и удивительно хорошо преподает. У них с Грейнджер как-то сразу устанавливаются доверительные отношения. Андромеда хоть и не говорит прямо, но намекает девушке на причину отсутствия Люпина. Они часто разговаривают вне уроков, обсуждая самые различные темы, в основном, конечно, касательно магической теории. Гермиона ловит себя на том, что любуется старшей ведьмой. Ей нравятся темно-каштановые волосы, вьющиеся мелким бесом, темно-ореховые глаза, которые, кажется, наливаются медовым янтарем, когда женщина смотрит на свою ученицу, фарфоровая белоснежная кожа, на которой прожитое время не оставило ни следа, хрупкие на вид, аристократически тонкие длинные пальцы, которые с удивительной силой и поразительной нежностью сжимают палочку, когда ведьма колдует. Андромеда Тонкс определенно завораживает. И Гермиона позволяет себе наслаждаться ее обществом, и мечтать быть ближе, конечно, чтобы учиться у лучшей, и видеть смутные сны по ночам, потому что такая женщина может вдохновлять. Все заканчивается, когда на одном из уроков, ведьма ласково касается ее руки, исправляя неточное движение и кастует изучаемое заклинание, направляя свою собственную магию через тело девушки. С их губ срывается коллективный вздох. Мир Гермионы на несколько долгих мгновений наполнен радугами и салютами, оставляя ее нервные окончания обожжёнными и искрящимися. К счастью, никто из учеников не замечает, что происходит – они заняты парной работой. Но в глазах Андромеды Гермиона видит признание, так же как и миссис Тонкс замечает, что девушка точно знает, что произошло. Они не говорят об этом. На самом деле, они вообще больше не разговаривают. На злополучном уроке профессор отходит от Грейнджер, переходя к следующему ученику. Это канун Рождества. А после праздничных каникул Андромеда не возвращается в Хогвартс. Гермиона точно знает, что это означает – она не нужна чистокровной ведьме. Даже при том, что ее муж – маглорожденный, и она состоит в Ордене и борется против идеалов своей семьи. Гермиона отчетливо осознает, что не является ее выбором. И девушка не хочет даже начинать думать о том, кем могут быть два оставшихся соулмейта. Она гонит любые мысли о женщине, но это чертовски сложно. Особенно когда начинается боль. Поначалу она списывает постоянную усталость и апатию, сменяющуюся приступами агрессии, на эффект от частого использования маховика времени, а также на стремительную череду событий, закрутившую жизни Золотого трио в бешеной круговерти. Когда на коже ее рук начинают появляться мелкие трещинки, она нервно смеется над собственной неуклюжестью и рассеяностью. Ведь девушка совершенно не помнит, где же она поцарапалась. Но маленькие кровавые отметки проступают на груди и животе - в местах, всегда скрытых под одеждой. К концу четвертого года все ее тело испещрено мелкой сеточкой алых трещин. Она применяет гламурные чары и точно знает, почему это происходит. У Крама похожая проблема - и ее первый поцелуй полон горечи, обиды и желания причинить такую же боль ведьме, так легко отказавшейся от нее. Гермиона не может не задержаться у семейного древа Блэков в доме номер двенадцать на площади Гриммо. Она обводит выжженный участок с именем Андромеды внизу кончиками пальцев. Она долго изучает портреты Беллатрикс Блэк и Нарциссы Малфой, и с грустью вспоминает, как желала, чтобы только не Драко был бы ее второй половинкой. Она усмехается, когда понимает, что, похоже, с одним Малфоем ей все же придется иметь дело. Или с одной. Она уточняет у Сириуса, каковы патронусы его кузин. Блэк странно смотрит на нее, и она мысленно ругает себя за неосторожность. Ночами ей снятся птицы. Сириус рассказывает Гарри о своей семье, и Гермиона, невольный свидетель, отчаянно ловит каждое слово. Андромеда его любимая сестра. Он разглагольствует о том, какая она мягкая и добрая, в отличие от стервозной и насмешливой Беллатрикс, которая все детство дразнила его, и холодной и отчужденной Нарциссы, которая не удостаивала даже взглядом. Гермиона думает, что он плохо знает свою кузину. Андромеда так и не приходит в дом на площади Гриммо, пока Золотое трио там. Зато Грейнджер знакомится с ее дочерью. Нимфадору можно описать одним словом – классная. И неуклюжая. И смешная. И там оказывается гораздо больше одного слова. Гермиона чувствует знакомое уже тепло. Очевидно, это ощущение будет преследовать ее при знакомстве со всеми Блэками. Она кратко развлекала идею о том, что Сириус мог бы быть одним из ее соулмейтов, так же как и Нимфадора. Она не рискует спрашивать прямо про патронусы больше, и не спешит проверять прикосновениями, но это происходит само собой, что с Сириусом, когда они дуэлят ради тренировки, что с Нимфадорой, которая демонстрирует ей одно полезное заклинание. Когда Тонкс держит ее руку с палочкой, девушка не может избежать печальных воспоминаний. Но ничего не происходит, и она расслабляется. Дора практически никогда не упоминает мать в разговорах, возможно, стесняясь ее происхождения. Зато очень много рассказывает о своем отце. Очевидно, что молодая женщина восхищается им. И Гермиона думает, что, может быть, причина не в ней? Может быть, просто Андромеда не хочет причинять боль такому хорошему милому человеку, как Тед Тонкс? Но противный тоненький голосок внутри ехидно интересуется, а как же Гермиона? Разве ей можно делать больно? Разве она не достойна заботы ведьмы? Разве это не ее нужно защищать и оберегать? Она приказывает голосу заткнуться. Она уже знает, что никогда не сможет по настоящему возненавидеть Андромеду, ровно как не сможет и противостоять связи, образовавшейся между ними. Никто не знает о ее метке, кроме Крама. Она не хочет этим делиться. Аластор Грюм, конечно, видит сквозь ее маскирующие чары, но ничего не говорит. Хотя взгляд его здорового глаза становится печальным на одно короткое мгновение. Гермиона волнуется, может ли он видеть и ее метку тоже? Но потом думает, что способность заглядывать под одежду… ну, это было бы слишком даже для Грозного глаза. Она, разумеется, замечает изменения в отношении Рона к ней. И она невольно поощряет мальчика, хотя и понимает, что у них не может быть совместного будущего. Это так приятно – ненадолго почувствовать себя действительно разыскиваемой, желанной. Гарри и Рон до сих пор ничего не знают о ее метке. Младший Уизли все еще не обрел свою, и, видимо, ему надоело ждать. Когда он заводит интрижку с Лавандой, Гермиона вне себя от возмущения. Это эгоистично, конечно, потому что на самом деле сама Грейнджер не отвечает взаимностью на чувства рыжего. Но ей снова предпочли кого-то еще, и она не может помочь, но чувствует зависть и злость. Когда все не очень красиво заканчивается между ним и мисс Браун, гриффиндорке почти жаль Рона, почти. Гермиона часто ночует в одной комнате с Джинни, будь то Нора или место Гриммо. Она осторожна, но где-то между постоянной усталостью, болью от злоупотребления связью, изматывающей тревогой за Гарри и собственное туманное будущее, она теряет бдительность. Она с тоской наблюдает, как расширяются серо-голубые глаза девочки, когда та замечает карту кровавых рек, покрывающую ее тело. Она видит, как во взгляде появляется признание. Затем Джинни сосредотачивает свое внимание на ставшей чернильно-черной метке под левой грудью Гермионы. Грейнджер не может точно сказать, понимает ли младшая Уизли, кто может являться ее соулмейтом. Она даже не знает, разглядела ли девочка изображение. У сестры Рона эмоциональный диапазон намного шире, чем у него самого, и у нее хватает такта не приближаться и не глазеть. Но она не может удержаться от гримасы сочувствия, граничащего с жалостью. Джинни молча кивает, больше самой себе, чем Гермионе, и ничего не говорит. Отсутствие любопытства так не характерно для нее, что Грейнджер может в полной мере оценить глубину ее потрясения. Позже, когда они лежат в своих кроватях и тишина и ложное чувство безопасности охватывают их, Джинни все-таки задает вопрос: «Ты знаешь, кто это?» Гермиона кивает, и света луны в комнате достаточно, чтобы не заставлять ее говорить. После некоторой паузы Уизли продолжает с нервным смешком: «Ну, это, конечно, не Рон, не так ли?» Там больше за этим вопросом, потому что Джинни, разумеется, и так знает, что это не ее брат. Но почему Гермиона никому не сказала? Почему она позволяет рыжему развивать чувства к ней? Почему она сама играет в любовь и ревность? И, наконец, самый больной – как могла она не поделиться с Джинни, ведь они подруги? Грейнджер ожидаемо молчит, потому что реальных объяснений не требуется. - Это Крам? – делает еще одну попытку Уизли. Гермиона отрицательно качает головой. И сцепляет зубы, чтобы не разрыдаться в голос. Слезы уже давно стекают по вискам, увлажняя подушку. - Ладно, - вздыхает Джинни, - если когда-нибудь ты захочешь поговорить об этом, о чем угодно, я буду прямо здесь, хорошо? И я никому не скажу. Ни Гарри, ни Рону. Просто разберись с этим, Гермиона, обещаешь? К концу шестого курса боль становится невыносимой. Она знает, что должна сделать. Она бы уже давно попыталась, но ритуалы настолько темны, а последствия так непредсказуемы, что Гермиона в ужасе. Она, наконец, решается обратиться за помощью к Нарциссе. В холле Святого Мунго Грейнджер дрожит, как осиновый лист, но успокаивает себя мыслью, что убьет одновременно двух зайцев. Она почти уверенна, что леди Малфой одна из ее соулмейтов, но хочет знать наверняка. Никакие портреты не могли подготовить девушку к тому, как на самом деле выглядит Нарцисса. И дело даже не в ее безусловной красоте – Гермиона уже немного приспособилась к сногсшибательной внешности Андромеды, и не ждала меньшего от ее сестер – а в том, как женщина держит себя. Это бесконечная грация, высокомерие и аристократические манеры. И Грейнджер буквально влюбляется в каждое движение, каждое слово, сказанное негромко, но таким насыщенным голосом, что невозможно ослушаться. Глаза старшей ведьмы осматривают, ощупывают ее, хотя Гермиона еще даже не изложила суть проблемы, не показала свою метку, и она теряется в догадках, в чем причина такого внимания к ней со стороны леди Малфой. Она некстати вспоминает, как зарядила ее сыну кулаком по лицу. И думает, может ли это служить причиной столь пристального внимания. Ей невдомек, что Нарцисса впервые за долгое время не может совладать с собственными чувствами. Она привыкла абстрагироваться от страданий своих пациентов на работе, в чем ей немало помогает и репутация ледяной королевы, и привитое матерью умение сдерживать эмоции, внешне оставаясь бесстрастной. Немногие из тех, кто обращается к ней за помощью, на самом деле оценили бы жалость к себе. Но эта девушка будоражит что-то внутри Нарциссы, задевает какие-то давно похороненные переживания, пробуждает забытые ощущения. Несмотря на это и весь богатый опыт леди Малфой в том, что касается связи родственных душ, женщина оказывается не готова к тому, что Гермиона продемонстрирует ей ту самую метку, которую она уже отчаялась увидеть. Она ахает, когда гриффиндорка молча снимает рубашку, оставаясь при этом в простом спортивном бюстгальтере и синих магловских джинсах. Она сразу видит татуировку и уже знает, что Андромеда тоже «в деле». Ее немного отвлекает тело Грейнджер. Она не может помочь, но любуется ее стройной фигурой, плоским животом, подтянутой грудью, слегка золотистой от загара кожей, наверняка бархатистой на ощупь. Нарцисса едва заметно облизывает губы и принимает решение, во что бы то ни стало сделать девушку своей сегодня же. Ей становится интересно, знает ли Гермиона о том, кто является ее соулмейтом, когда она замечает, что та внимательно наблюдает за ее реакцией. Она уже готова задать вопрос, но слова умирают на губах в тот момент, когда младшая ведьма снимает оставшиеся маскирующие чары. Нарцисса не мигая смотрит на потрескавшуюся кожу перед ней, которая кое-где уже начинает свисать клочками. Затем она поднимает взгляд на лицо девушки. В глазах Гермионы вызов, но леди Малфой не может точно назвать его причину: это тривиальное - «только попробуй меня пожалеть», или это что-то более глубокое, более личное - «смотри, что твоя сестра сделала со мной». В любом случае Нарцисса больше не хочет думать о мотивах своей родственной души, она просто хочет получить ее немедленно. Так удачно, что у нее есть заклинание, временно ослабляющее последствия пренебрежения связью. Она даже не думает спросить у девушки разрешения. Когда инициация происходит на этот раз, Гермиона готова. Она знает, чего ожидать, поэтому оправляется вдвое быстрее Нарциссы, и с любопытством наблюдает за женщиной. Когда та, наконец, направляет на нее свой взгляд, Грейнджер собирает все силы, чтобы выглядеть равнодушно. Леди Малфой прекрасна с выражением чистого блаженства на лице. Девушка думает, что так она должна выглядеть во время оргазма, и если бы… «Не ходи туда», - приказывает себе Гермиона. Она не думает, что ей полностью удалось обмануть старшую ведьму, но она определенно избежала разговора. Нарцисса дает ей мазь, чтобы залечить старые раны, и зелье, чтобы избежать появления новых. Однако, она просит пока не применять зелье. И нехороший блеск в ее глазах заставляет Гермиону кратко подумать об интимной жизни Малфоев – это неприятно.