Кем бы ты ни был

Игорь подкрадывается незаметно, едва ощутимо для чужого слуха. Но Жилин все же вздрагивает раньше, чем на плечо ложится прохладная рука. Жилина настолько сильно трусит весь вечер, что он даже не находит в себе сил обернуться. Каким-то третьим, жилинским, чутьём он понимает: Игорь пришёл. В руках мёртвым грузом лежат ключи от квартиры; Жилин мнётся с ноги на ногу, не решаясь сделать шаг. Вправе ли он теперь заходить в дом, где еще совсем недавно жил хороший человек, друг и полковник? Разве в его квартире теперь место убийце? Жилин вздрагивает снова, на этот раз сильнее, и приходит в себя лишь тогда, когда Игорь наконец-то вальяжно проходит вперёд и почти с силой выхватывает из его рук проклятые ключи. По подъезду они идут молча. Наверное, думается Жилину, Игорь в нем разочаровался. И тут же поправляет сам себя: какая к черту разница, что о нем думает Игорь, если самое главное – он жив. Идёт чуть впереди, целёхонький, и даже не шатается почти. Жилин ловит себя на мысли, что сейчас они с Игорем будто местами поменялись: один протрезвел за считаные часы, другой наоборот – накидался, стоило вернуться на праздник. Жилин все еще чувствует во рту жгучий привкус водки – и на кой черт, спрашивается, ее пил, если один хрен боль никуда не делась? Игорь по-свойски вставляет ключ в замок. Дверь со скрипом открывается, и Жилин заходит домой, резко вдыхая сырой запах помещения. На кухонном столе стоит чашка с недопитым с утра чаем и одинокий бутерброд. Жилин и рад бы угостить чем-то своего гостя – да только в холодильнике мышь повесилась, а идти за продуктами не было ни сил, ни желания. Пока Игорь моет руки в ванной, Жилин быстро избавляется от обуви и проклятой одежды. Фуражка кладётся на тумбу намного небрежнее, чем обычно; форма летит в шкаф; а сам Жилин переодевается в домашнюю одежду со скоростью света. Подходит к зеркалу, пытается криво улыбнуться и поверить в то, что – вот же он: домашний и совсем такой же как и раньше. Но если отсутствие ментовской одежды позволяло на мгновение забыться, то взгляд в отражении четко твердил: убийца. – Н-на обиженных воду возят, – невпопад говорит Игорь, как только заходит в комнату. – Это ты к чему? – Ты заг-гоняешься, – жмёт плечами тот, как будто объясняет очевидную вещь ребенку. – И меня это обижает. Игорь садится на диван и пристально смотрит на него. Жилин видит его взгляд в отражении зеркала, но не решается повернуться. Он думает о том, что вообще-то пора уже ложиться спать. А еще о том, что спать совершенно не хочется. Хочется сдохнуть, а еще совсем немного – целую вечность просидеть с Игорем в прокуренной гостиной, потому что с ним не так сильно жрёт тоска. – Я на даче в этом году не был, – зачем-то сообщает Жилин и поворачивается лицом к Игорю. Нерешительно делает шаг навстречу, оставаясь на расстоянии вытянутой руки. – Те отпуск за твои заслуги выпишут, вот и поедешь. – Какой отпуск, хороший мой? – в своей манере смеёся Жилин, а затем добавляет совсем шёпотом: – Я человека убил, Игорь. – Длительный, Мить, отпуск, – продолжает Игорь, совершенно игнорируя последние слова. – Будешь там ог-огородничать, сажать там, чё ты там садишь. Отдохнёшь, вон, на речку сгоняешь. Песни под гитару, водочка, в-всё как полагается. – С кем же мне это песни-то петь, голубчик? С тобой, что ли? – Со мной. Жилин поддается наконец-то усталости и садится на диван – напряжённый, плечи ровно, совсем как на работе. А рядом Игорь такой расслабленный и спокойный, что Жилин почти ему завидует. Хотел бы завидовать, но вот незадача: Жилин получает животное удовольствие от той боли, которую испытывает, потому что понимает – заслужил. Жилин одновременно хочет избавиться от хаоса в голове и поговорить об этом. Поэтому в этот раз он более твёрдо произносит: – Я убил человека. Игорь, ты вообще меня слышишь? – С первого р-раза услышал, тебя чё, заело? – Игорь выбирает тактику игнорировать проблему, потому что обычно это помогает. Обычно – в его случае. Но когда у Жилина было все, как у людей? Жилин зарывается руками в волосы и тяжело вздыхает. Что ж, он вполне заслуживает разгребать всё в одиночку. Ему так отчаянно хочется кричать о том, что Игорь ни черта его не слышит; что, чёрт возьми, он вообще сейчас не должен сидеть рядом; что он, Жилин, предал все свои принципы и теперь его воротит от одного только слова – деньги. Жилину так хочется обо всем этом сказать, но вместо этого он продолжает сидеть, стискивая зубы до противного скрежета. – Мить, – тихо зовёт Игорь, и собственное имя эхом проносится в голове Жилина. – Мить, так это, живы все. Хорошие твои, эти, люди. Жилин улыбается наивности Игоря, но так и не находит подходящих слов, чтобы ответить. Убийство плохого человека – тоже убийство. – И ты ж-жив, – как-то уж очень грустно заключает Игорь; Жилин невольно вздрагивает – неужто узнал о том, что он тоже в том подвале остаться хотел? И тут же понимает: Игорь всегда знает ровным счётом то, что ему необходимо знать. Будто предугадав ход мыслей Жилина, Игорь аккуратно подвигается ближе и обнимает полковника. Успокаивает и одновременно злится, мол, ты чего такое удумал, мент несчастный? И действительно – несчастный. Жилин невольно жмётся ближе, когда Игорь трётся щекой о его макушку. – Ты останешься? – Жилин задаёт этот вопрос, скорее, на автомате, запоздало понимая: он чертовски боится услышать ответ. Любой. Игорь хлопает глазами и смотрит на Жилина, как на не очень умного человека. Прижимает сильнее, что-то неразборчиво говорит, но при этом отчётливо кивает головой, мол, куда я от тебя, дурака, денусь. – Хороший, – чеканит Игорь с такой интонацией, будто скажи слово наперекор – убьет нахрен. – Хороший, – повторяет он и берет лицо Жилина в свои руки. Отрешённо водит загрубевшими пальцами по щекам, вытирает невидимые слёзы и смотрит в глаза так пристально – умереть хочется. На этот раз, чтобы не спас никто. – Как б-бы я без тебя? В тюрьме-то твоей одни шавки, а ты – другой, Мить, настоящий, – подводит итог Игорь. И не ясно: то ли он грустит оттого, что полковника чуть не стало, то ли оттого, что другие не так бы к нему лояльно отнеслись, попади он в очередной раз в тюрьму. Да и важно ли это теперь, когда Игорь все еще продолжает гладить по щекам, а в следующее мгновение и вовсе невесомо прикасается губами в самый краешек рта. Отстраняется, снова в глаза смотрит, думает о чем-то, а затем еле слышно: – Можно? – Можно. Они целуются так, будто через несколько минут ведущий Загадки Дыры скажет: конец света, товарищи. Поэтому они торопятся, чтобы, – не дай бог, – кто-то из них не отстранился. Игорь гладит Жилина по волосам, щекам и шее. Смеётся куда-то в ключицу и задерживается на том месте губами дольше обычного. Жилин смущается, краснеет до кончиков ушей, а затем более уверенно обнимает Игоря за плечи, утаскивает за собой в горизонтальное положение. – Я думал о тебе, когда... Договорить Жилину Игорь не даёт из чувства гражданского долга: нечего ментам всякие глупости говорить. Поэтому он снова целует его. На этот раз более нежно, будто пробует на вкус и пытается отпечатать его в своей памяти. Жилин такой податливый и домашний. И такой дурак. Они почти одновременно избавляются от маек, и Жилин невольно издает тихий стон, когда руки Игоря гладят его по обнажённой спине. Хочется смеяться и плакать одновременно, а еще – чтобы Игорь больше никуда не уходил. – Мой, – чертит губами Игорь на животе полковника. Руки его блудливо забираются под резинку спортивных штанов. – Не смей больше. Н-никогда, понял? – рычит он, слегка кусая нежную кожу ниже пупка. Жилин думает: твой и всегда был твоим, ты только будь рядом. Жилин думает: если бы он сегодня погиб, он бы никогда не почувствовал на своих губах чужое тепло и привкус скипидара. Жилин думает: еще немного и он взорвется от прикосновений Игоря, которыми тот щедро награждает его тело. Он такой тёплый, что Жилин снова жмётся к нему как можно ближе, позволяет себе маленькую вольность – тянет к себе и уже целует сам. – Мить, ты э-это, если что, я... – Хороший мой, – шепчет Жилин, впервые без своей привычной интонации. – Бери. Всё бери. – А душу мне свою отдашь? – скалится Игорь. – Забирай.