Перебои в реальности

Сбоку от чистенькой полки с многоцветными бутылками висел небольшой глянцевый плакат, обещающий пятый стакан пива бесплатно. Генри сидел в этом баре гребаных четыре раза. Все четыре раза он брал себе пиво. Эта кружка была пятой, но выдавать ему пиво бесплатно никто не собирался. И он не мог быть в претензии. Потому что сидел здесь впервые. Экзистенциальный ужас от того, сколько раз он умирал и без какого-либо сопроводительного ангельского хора возвращался к жизни, — экзистенциальный ужас закончился примерно к тому моменту, когда он попал в руки правительства. Когда ужас начался — Генри не помнил. И за это он сказал своей памяти огромное спасибо. Он погибал и возвращался незадолго до, будто не сделал ни единого неверного движения на пути к своей смерти. Возвращался по издевательски бесперебойному таймеру, окрашивающему реальность в серый. Помнил свою смерть четко: помнил ужас, боль, испаряющееся сознание. И возвращался. Ужас закончился. Не хватит его ресурсов снова трястись от осознания своей беспомощности и одиночества, заставляя нескладный, неправильный мир вокруг замереть, застыть. Тогда застывший мир как бы смотрел на него, на него одного всеми своими глазами, и Генри только дрожал сильнее, пока время выбора не случалось заново. Места этому ужасу больше не было. Осталась экзистенциальная тоска в мире, работающем по рандомным правилам, нестыковку и разобщенность которых никто не осознает. Никто, кроме него. В какой-то момент он понял слово «отсылка». В какой-то момент решил, что он робот, раз так легко принял перебои в реальности. В какой-то момент назвал очередной редкий вариант успеха «концовкой». В какой-то момент стал относиться к успехам и поражениям наплевательски. Зачем дорожить тем, что отнимут неведомые неподконтрольные силы? Генри предположил, что выборы делает не он, и это стало концом. Он лишь объект — для смеха? Он зло надеялся, что Выбирающий хорошенько веселится, снова и снова убивая его. На самом деле нет. Он проклинал Выбирающего, слал на самые жаркие круги ада и понимал, что его злость делает его еще бессильнее. Он перевит своим бессилием с ног до головы, как паутиной. Ему никогда не узнать, что происходит на самом деле. Он всё еще будет объектом выбора. Марионеткой. Генри вздохнул глубже и положил голову на скрещенные на стойке руки, оставив пиво вне кольца. Он прожил уже около двадцати вариантов событий, разворачивающихся вокруг ракеты, космической станции, поезда сбегающего клана — всего этого. «Концовки» других его злоключений смешивались, путались, он устало вздыхал, когда новая комбинация из всего, что он творил, простреливала перед глазами — загружалась в его голову, как на жесткий диск. Последняя случившаяся была не так уж и плоха: разгромив Шляпок в дуэте с Чарли, он остался работать на правительство. Прошло уже два месяца. И это пугало до мурашек. Он просыпался утром и шел в столовую, затем отдавался тренажерке или полосам препятствий, по вечерам они отдыхали то за теннисом, то за картами, часто пересекаясь с напарником после нелегкого дня, — стандартные для агентов будни. Он жил жизнь без откатов. Таймер больше не запускался. То ли сломался, то ли выскользнул из рук Выбирающего, и тот медленно, очень медленно тянулся за драгоценной игрушкой. Жизнь шла. Уходила. Ожидание затягивалось и выматывало ему все нервы. Они с Чарли пару раз уже летали на тайные операции. Эти задания оказались не такими уж и веселыми. Однажды вот сгоняли за ребенком. Он провалился под гору Эббот и сутки пробыл под землей. Генри был в вертолете даже не для порядку, а как будто на экскурсии. Всю работу выполнял Чарльз. Спустили лестницу, доставили ребенка домой. А он потом обратно полез зачем-то и выпустил из того подземелья в мир монстров. Про которых лично Генри ни в жизнь не слышал. Собственно, как и про многое, что появлялось в его жизни на несколько минут. Только монстры остались. Когда новость прошла в эфире — гриф секретности с файлов сняли, едва монстры заявили о себе — они с Чарли оторвались от вечернего кофе и с удивлением переглянулись. — Это тот самый ребенок, или я схожу с ума? — Чарли прищурился, будто опасался, что его орлиное зрение его подводит. — Угу. — Что «угу»? Первое или второе? Они довели этот бессмысленный разговор до перепалки и как-то упустили остатки новостного сюжета. Мир изменился в очередной раз, и на душе стало вдвойне тяжелее. Генри ждал ключевых событий, ждал злосчастного таймера. Он чувствовал себя на пределе и с трудом укрывал это от Чарльза. Прошел еще месяц нормальной жизни. Генри мрачнел от перспективы, что каждый из этих дней будет стерт — в конце концов и его памятью. Но таймер не приходил. — Впервые вижу у кого-то еще интерфейс, — прозвучал низкий ленивый голос. Генри поднял голову. Он как будто успел задремать и не заметил, когда этот скелет подсел к нему. — Ты ведь видишь свой интерфейс перед очередным сбросом? И как ни в чем не бывало заказал себе бургер, а Генри хлопал глазами. Скелет тускло улыбался, не искренне и даже не вежливо, будто бы не мог избавиться от улыбки на лице. На черепе. Как правильно? Генри еще не видел монстров вблизи и не то чтобы сильно хотел. — Да ладно тебе, не зависай. У тебя есть интерфейс — значит, ты в курсе о сбросах и путях. Генри продолжал хлопать глазами, глядя в черные глазницы. Наконец опомнился, открыл рот и сказал: — Да. Ты говоришь как имбецил, тут же мысленно заехал он себе по лбу. — Про какой интерфейс ты говоришь? — поинтересовался он тут же, беря себя в руки. Скелет смотрел на него в молчании, не проявляя на лице — черепе?! — ярких эмоций. — Когда был последний сброс? — вместо ответа спросил он. — Ты… все монстры такие бестактные? — Это уточняющий. Чтобы ответить. Разумеется, я вовсе не хочу показаться бестакт-костным. Каверканье резануло по ушам, но Генри прикинул и ответил. Скелет кивнул и повернулся к своему бургеру. Завис. Генри почти уверился, что это вернулся таймер, когда его швырнуло в сторону. Приземление было жестким, он подумал, что снес собеседника и еще барную стойку впридачу. Удара он не почувствовал. Какая сила бросила его в стену? Жутко саднило голову, он поднялся и замер. Замершее изображение. Рубка. Его затылок и поднятые над головой руки. «Дротик со снотворным». «Гудок». «Снайперская винтовка с инфракрасным прицелом». Все три кнопки откликаются, когда по ним проводит курсор. Генри успел позабыть конкретно эти варианты — были куда более жуткие моменты. Но это тот самый последний выбор, который совершали за него. Его рвануло назад, и он шмякнулся о барную стойку и на свой стул. — Прости за ожидание, копаться в файлах несколько сложнее, если видишь их впервые в жизни, — тем же ленивым тоном сказал новый знакомый. — Это всё, за что ты хочешь извиниться? — Генри мог поклясться, что не чувствует ноги и руки и больше никогда не увидит ничего своими глазами. Ну хоть язык слушается. — Меня поражает твоя креп-кость, — откликнулся тот. — Я Санс. — Генри, — проворчал он, растирая веки резкими сильными движениями. Элли побила бы его за такое, но она его не знала, а он не знал ее. — Что, Генри, заливаешь спокойную жизнь? Сколько путей ты пережил? Генри давно сбился и не собирался считать снова. Он старался забыть как страшный сон те «концовки», в которых он один. Сколь богатым он ни был, как бы сладко ни было знать, что ты отомстил за себя сам, — его самость рядом не стояла с тем, что происходило в «концовках», когда он был не один. Иметь в коллекции самые большие камни в мире, или собственными руками угнанный космический курорт, или сокровища всего чертового клана — чертовски хорошо. Правда, хорошо. Может, немножко жалко аугментов — полезные штуки. — Кто еще знает? — Ты первый, кого я встретил, — Санс взялся за наконец принесенный бургер. — Не то чтоб я много кого встречал, я, знаешь ли, провел большую часть жизни в подземелье. Генри с внезапным отвращением подумал, что он сейчас увидит работу не прикрытых челюстей хоть краем глаза, его вывернет. Он развернулся на сидении, с грохотом свалился с высокого барного стула и поспешил в уборную. Когда он вернулся, бургера не было и в помине. Генри сел и опустошил давно мучимую кружку. — Ты умирал? — прозвучал ровный вопрос. — А ты? — Я спросил первым. — Точно больше сотни раз, — Генри неловко почесал шею. — Я где-то в том же разряде. Санс тяжело вздохнул. — И нет бы радоваться, да? — спросил он негромко. — Нет же. Ждешь, когда случится очередной сброс. С каждым днем все больше. Хочешь его и боишься. Его и этого желания. В какой момент твое долго и счастливо окажется не тем единственным? А лишь первым в череде новых, порой тоскливых до рези в груди? — Тревожно, — согласился Генри. — Не столько в ожидании нового таймера, но и без них. Как будто потерял источник адреналина. Какую-то остроту. Чувствую себя гонщиком, который вдруг бросил всё и купил старенький форд, которому ну не дано. Это какой-то больной стокгольмский синдром. — Похоже, мы с тобой два проклятых, которые научились любить свое проклятие. Волна отрицания поднялась из живота. Генри выпалил: — Я не полюбил, я… — замялся, подыскал нужное слово, — смирился. И один только звук этого слова заставил его поморщиться от того, насколько он покривил душой. — Я тоже, — откликнулся Санс. Секунда тишины и пиво в крови додавили Генри до хриплого: — Или сдался. Санс снова тяжело вздохнул. — Я тоже. Бармен подошел и после кивка повторил пиво Генри. — Научить тебя копаться в файлах, что ли? А это мысль.