de septum spirituum malum

посмотри, как тьма вокруг сгущается — я же здесь вовек живу. ненавижу всё, что здесь рождается, так почему я не сбегу? ты всегда был хуже всех старших, вместе вы и мощь, и власть; чувствуй, как вскипает страсть — верни нам падших! «почему ты не такой, как Гордыня? как Похоть, как Зависть, как Алчность, как Лень и Гнев?» в детстве я слушал о замках старинных, о джиннах, драконах, принцессах напев… глупый малый, то лишь басни! глупый малый, то лишь миф, легенда, а ты и рад поверить! щенок несчастный. ох, может быть, вы в чём-то и правы: в чём смысл мечт, если ими нельзя всё исправить?.. нет, я такой — я был им и буду: позор своей большой семьи, но я не я, если я отрекусь сам от себя. безрассудный, добрый идиот! витаешь в облаках. когда же до тебя дойдёт — у нас один исход? ты жив лишь на словах! да, дурак я, но неужто никто из вас не думал, что жить можно лучше? неужели вы не знали, что все мы быть можем чем-то бóльшим?

о, как ты простодушен! лишь мрак навек твой дом, а если ты сбежишь от нас, то свет тебя убьёт.

о Гордость, брат мой старший, мой пёс сторожевой, твой долг — следить за мною и мой хранить покой.

какой же ты наивный! совсем уж к нам остыл. если не пойдёшь со мной — погибнешь скоро ты!

знаю, ты зовёшь домой, но здесь уж я пригрет. ты рождён, чтоб править тьмой; я рождён, чтоб видеть свет! вдаль от тьмы — туда, где солнце греет и на землю светит ярче! неужели вы не знали, что все мы способны жить иначе?

***

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово это было — Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начинало быть, что начало быть.

Нет-нет, вру, не так всё было. Нет, вернее, так-то оно и так, но не оттуда берёт начало моё собственное слово. В начале был Алч- Нет! Ни в коем случае, тоже не так. Ну, вернее, не совсем. Ну, вернее, Алчность-то был, но далеко не первый. О чём бишь я? В начале была Она. Нет, не Ева или Афродита, да и мир был создан уже давным-давно, летоисчисление уж века назад перевалило за рождение Христа. И Она была тоже не так уж давно, а совсем недавно — всего несколько месяцев назад. И имя ей было… совершенно обыкновенное — Элис. И всё бы ничего, но ничего и не случилось бы, если б не это проклятое «было». Ей было около одиннадцати. Если быть точным — без трёх недель и двух дней одиннадцать. Учитывая, чьей дочерью она была, удивительно вообще, что она спокойно прожила почти одиннадцать лет, не зная горестей и бед; а потом всего секунда — и вот уже она не «есть», а «была». И на глазах отца, что самое паршивое. На глазах отца, который ещё и был врачом — степень паршивости зашкаливает. Мори тогда очень хотел умереть сам, отрёкшись от своего скептицизма в полсекунды и свято веря, что взамен его жизни Она воскреснет, но, к сожалению, это реальный мир, а не волшебная сказка из книги, в которых мёртвые оживают от пророненных на них слёз, поцелуев или волшебных зелий. Это просто не работает, как воткнуть вилку с проводом в голую землю и ждать, что от этого внезапно появится электричество. Мори, если честно, наложил бы на себя руки, если бы мог поднять хотя бы одну — его всего лишь задело и круто переломало, правда, в отличие от загипсованной левой и ног со стальными пластинами на костях правая просто не могла высоко подниматься, отдаваясь болью в плече. Фукудзава Юкичи, или просто Юкичи, или Серебряный Волк — впрочем, тогда это уже стало ненадолго, но всё же неважным, — ничего не успел бы сделать, будучи телохранителем отца Элис, и, грубо говоря, как раз-таки со своей первоначальной функцией он справился — Огая же он спас. Если бы бросился спасать девочку, погибли бы оба, так что… вот как-то так. Мори долго молчал, словно онемел, и Юкичи будто понимал его и без слов, везде катая его инвалидную коляску, просто потому что костыль он игнорировал, а на колёсах он хоть как-то мог двинуться. Осунулся, похудел, не ел, не разговаривал, был где-то не в этом мире. Все возникшие после покушения трудности решал Фукудзава как доверенное лицо, даже не думая ничего спрашивать у Мори — тот бы и не повернулся на голос. Словом, решалось всё как-нибудь так, чтобы всё в принципе решилось, а Огай потом уже подправит под себя, когда… очнётся. Он мог бы умереть просто от того, что отказывался поддерживать жизнедеятельность своего организма, забыв о существовании еды и воды, не говоря уже о социуме вокруг. Жизнь продолжалась для всех, но не для него. Если б только можно было сконцентрировать всю эту ненужную для остальных, но так нужную для него жизнь в одном маленьком месте, чтобы вдохнуть её в погребённое под землю тело… …И вот уже отсюда можно смело возвращаться к ранее оброненной фразе, имеющей теперь более осмысленный контекст.

В начале задумывался Алчность.

Давайте будем честными: реальный мир реальным миром, но алхимию никогда и никто не запрещал. Ею просто не умеют пользоваться, а так-то она не является чем-то незаконным. Если знать основы, если знать священный свод правил… Мори, будь он в здравом рассудке и со здоровой дочерью, и не помыслил бы об этом безумстве, но эта мысль была единственной ясной стрелой, пронзившей затуманенную голову спустя долгое время с того самого дня. Мысль-стрела была настолько ясной, что она вынудила подскочить на постели среди ночи, пялясь в стену и отчаянно быстро соображая. Риск и логика складывались в одну цепочку с необычайной скоростью просто от того, что Огай понимал — терять ему больше нечего. Даже его собственная жизнь в обмен не будет чем-то, чем он боялся растратиться, и мозг — мозг! — наконец-то заработал с прежней трезвостью, если такое безумие, конечно, можно принять в трезвом уме. Благо что Фукудзава тогда дремал в другой комнате за закрытой дверью, а правая рука могла сама двигать колёса. Если бы Мори когда-нибудь подумал о том, что сможет назвать себя чёртовым алхимиком, он бы решил, что сошёл с ума, раз докатился до упования на химию, сопряжённую с верой в бога и святые силы. Доля разумности в этом была — ничто не даётся даром. Доля бреда тоже — просто отдай что-то равноценное, чтобы получить нужное, и оно буквально явится из воздуха. В конце концов, Огай никогда не был совершенно простым человеком, и потому жизни всех, кто однажды пал от его руки или на поле битвы с ним, в трясущихся, но уверенно творящих руках сотворили тот самый концентрат, названный… а никак, собственно, не названный сперва, Мори просто держал в израненной правой ладони светящийся алый камень, усталыми глазами глядя на него и не говоря ни слова. Кто сказал, что он сдался? Никто не говорил. Он долго смотрел на спящего телохранителя, но спешить не думал. При спешке вся работа могла пойти насмарку, так что теперь оставалось только ждать. «Прости меня», — только и обронил тогда Мори, перед тем как вечером вколоть в руку Юкичи, взявшуюся за ручки коляски, транквилизатор. Испуг, непонимание и отчаяние отразились в светлых глазах, перед тем как Фукудзава вырвал шприц из руки и с затуманенным взглядом рухнул на колени, не в силах держаться на ногах. «За что?» — только и смог выдавить из себя Юкичи, чувствуя, как тело перестаёт слушаться, а он падает на пол, теряя сознание. «Прости, но я должен», — повторил Огай уже дремлющему, доставая скальпель из рукава. Он должен рискнуть и попробовать. Это ведь должно заработать… хоть как-то? С чего-то же должно это начинаться? И Алчность стал быть. Стал быть ровно после того, как Фукудзава выжил, просыпаясь и хватаясь за грудь, из-под шва сияющую слабым алым. Вернее, Алчностью он ещё не был, он просто был, но теперь уже не в жизни Мори — Огай лично наблюдал, сидя в коляске и не шевелясь, как Юкичи, с ужасом смотря на того, кого столько времени оберегал и кому столько времени был предан, осознавая, что он с ним сделал, бежал прочь, зная, что больше никогда не вернётся. Алчностью он стал потом, как Мори его и назвал, но это уже немного другая история. Нынешняя история подводит к тому, что у Огая всё получилось — он убедился, что Камни Жизни (это единственное для них имя, что пришло в первую очередь на ум от вида их действа) могут поддерживать жизнь в живых людях, а значит, они способны и на кое-что большее. Но Камень Жизни — совсем по-детски. Они впоследствии были более научно переименованы в Философские, о коих и было написано в алхимических книгах, просто Огай читал между строк, не углубляясь в названия. Да, запрещены, потому что созданы из сотен человеческих жизней, но Мори никогда не был по сторону той баррикады, которая преданно и верно охраняет людской покой. «Ты, Юкичи, сама Алчность, — усмехался он, давным-давно придя в себя после успешного эксперимента. — Возжелал сразу и тьмы, и света. Не сумеешь удержаться на противоположных ипостасях, не-су-ме-ешь». И на седьмой день создал он… Нет, шутка, конечно, никаких семи дней не было. Времени ушло гораздо больше, благо что запаса человеческих жизней у Мори было с избытком. Но в любом случае! Огай несколько торопился, не зная, как ему лучше поступить дальше, и сильно к тому же тряслась левая рука, только недавно избавившаяся от гипса и кое-как чуть-чуть поджившая, темнея гематомами. Решил второпях не издеваться над самим собой, воодушевлённый получившейся выходкой, пусть она и не принадлежала ему — сбежала, — и подстёгиваемый фантомным отдалением от предыдущего успеха.

И были созданы они, по образу и подобию людей из острой памяти — Лень и Похоть. И названы они были своими именами, и наблюдал за своими творениями Мори, пока не понял, что у него вышло.

Господин Рюро Хироцу и сестрица Коё Озаки быстро адаптировались, накрепко связанные с образом мысли своего Создателя, и позволили Огаю чувствовать свою силу, скрывающуюся в собственных руках. Он может, может… Человеческие жизни, заключённые в кровавый рубин, давали жизнь бессмертным сущностям, пускай и не идеальным. Они были копиями некогда знакомых своему Создателю людей (или, по крайней мере, копиями тех воспоминаний, что остались у Огая), им оставалось лишь внять человеческим законам, не ограничиваясь моралью. Да, у гомункулов — алхимическая книга называла тварей, созданных Философским Камнем, именно так, и пренебрежение чувствовалось сквозь строки — были и свои минусы, но внешне они были не отличимы от людей, если только не слишком вглядываться в их глаза с узкими зрачками. И, когда Мори наконец разобрался с миросообщением вокруг себя и вернул свою организацию на правах Босса Якудза в прежнее русло, а его ноги окрепли и могли сбросить с себя шкуру гипса, он, с палкой и подволакивая левую, часто усаживаясь в кресло, чтобы дать ногам отдохнуть, принялся за работу над ним.

Им, чей камень выпал из трясущихся рук и раскололся, но этим лишь обрёл свою особенность.

Жизней в этом камне было заточено больше всех, потому в глазах и застыл ужас, когда он разлетелся на несколько частей на кафельном полу, но ужас вскоре сменился проблеснувшей идеей — и осколки скоро погрузились в чашу, где их ступкой измололи в стеклянную пыль. Процесс создания тела обещал быть долгим и затратным, но Мори не стеснялся того, что просто экспериментировал — и эксперимент обещал быть если не удачным, то хотя бы интересным. Сущности он позволил взять смешение человеческих образов из своей памяти, и алая каменная пыль равномерно разделилась по получившемуся мальчишескому телу, многое взявшему с образа своего создателя — и спустя полгода работы получился он: Гордыня. Гордыней малец стал, после того как наперёд Отцу окрестил себя собственным именем, не принимая никакое другое — и имя ему было Осаму Дадзай. Спорить со своим четвёртым созданием, над которым Мори так долго и кропотливо, рискуя неудачей, трудился, Огай не стал. Пускай. Ему казалось, что Гордыня настолько идеален, что предела уже нет — он достигнут и так: если Алчность, Лень и Похоть бессмертны лишь условно, и убить их можно, если сильно постараться, то Гордыня восстанавливал своё тело со своей памятью сам, даже если его изначальную форму сжигали или насаживали на десятки строительных арматур. Но здесь же крылся тот самый главный недостаток, которого Мори одновременно и ждал, и видеть не хотел: сила этого камня не была разрушительной, она была созидающей, способной обнулять силы других, но никак не атаковать. Ну и, к тому же, получая ранения, тонкая кожа, затягиваясь ещё более тонкими шрамами, оголялась, и пыль Философского камня, равномерно рассеянная по всему телу, начинала светиться изнутри; учитывая ещё то, что принципиальный и сложный Осаму наперекор всем увещеваниям пытался покончить с собой, с голым торсом он напоминал светильник или человека, попавшего под радиационное облучение. Он долго сопротивлялся, но в итоге сам дошёл до скрытия конечностей, шеи и груди бинтовыми повязками, чтобы не выделяться в людской толпе. На Гордыне Огай сделал вывод: нельзя одновременно влить в свои создания и интеллект, и физическую силу, и бессмертие по максимуму. Дадзай был едва не поумнее его, Мори, самого, но полагаться на его способность постоять за себя в экстренной ситуации и самозащиту Огай не мог, а хрупкая его кожа не позволяла слишком сильно светиться на людях. «Ну… возможно, это и к лучшему», — подумал Огай, прежде чем приступить к оставшимся жизням, расформированным по трём камням. Он не был готов тратить много времени на создание каждого гомункула, в которых обнаруживал недостатки из-за собственных просчётов.

И пятым из-под его руки вышел небольшого роста и с яркого цвета волосами и глазами, но вспыльчивый и сверхсильный, с цельным камнем вместо сердца внутри Гнев.

Отсеивая Алчность, пара Лени и Похоти вполне себе спокойно уживалась рядом друг с другом. Возможно, это было из-за того, что Мори создал их прототипами взрослых людей… или он просто чего-то не учёл в следующей паре, но проблема состояла в том, что Гордыня постоянно цеплялся к Гневу по поводу и без, блеща не только умом, но и сарказмом, и иронией по поводу очевидных отличий хотя бы в категории роста, а Гнев злился и лез с Гордыней в драку. Рюро не вмешивался, предпочитая тишину, Коё же как более чувствительная злилась и разнимала молодняк. Темпераментный дуэт был силён вместе — без созидающей силы Гордыни обнулять разрушительную мощь камень Гнева мог просто взорваться от переизбытка энергии, — но стоило Дадзаю проронить хоть слово в адрес Гнева насчёт того, что тот продолжает ходить без имени, как Гнев взрывался — и Дадзай использовал всё больше бинтов на следующие дни, сетуя на свою несчастную участь гения, запертого в несовершенном и для чего-то бесполезном теле. Гнев долго ходил без имени. Мори, на самом деле, просто не знал, как его назвать. Кого-то он сильно ему напоминал — и характером, и внешностью, и резкостью… Словно спичечный огонёк, в секунду разгорающийся до пожара. Гневу, на самом деле, не так уж это имя было и важно, но по сравнению со старшим братом Ленью — Рюро, старшей сестрой Похотью — Коё и уж тем более назойливым и наглым самовлюблённым уродом Гордыней — Осаму он чувствовал себя обделённым. И в какой-то момент, когда он, после того как отправил в очередной раз съязвившего Гордыню в нокаут одним ударом в челюсть, злой, вошёл в кабинет Отца, ворча и ругаясь, что Гордыня его достал и он скоро расщепит его одним взрывом до атомов, Мори понял. Понял, кого он напоминал ему всё это время: сын-огонёк его давнего друга и верного коллеги был точной копией Гнева. «Ты — Накахара Чуя, — сказал Огай после долгого молчания, и Гнев невольно прервал тираду, замолкнув на полуслове. — Ты же хотел себе имя?.. Извини, что так долго не давал его тебе». Ушёл Чуя довольным, вот только Дадзай страдать от этого не перестал — да, аргументов подколоть уменьшилось, но и осталось их от ста ещё девяносто девять. Пусть учится держать язык за зубами, но… это же Гордыня. Он никогда не изменится — такова его природа.

Слишком много жизней в одном камне оставлять было нельзя, иначе их сила могла служить саморазрушающимся механизмом и получилось бы так же, как с Гневом-хаосом (а Гордыня-созидатель на весь «минералогический музей» у Мори всего один, и тот уже отдан в пару Гневу), и потому и без того небольшой остаток было решено разделить — и в ходе шестого эксперимента появился Зависть.

Физической силой Зависть, с первого открытия глаз именуемый Рюноскэ Акутагавой, не отличался — его болезный астенический вид сполна отражал его длинный и острый, узкий Философский камень, заточённый внутри грудной клетки. Мори хмурился, жалея, что не вкачал в этот камень жизней больше, но с другой стороны в таком случае на самого последнего у него бы совсем ничего не осталось. Акутагава был хоть и слаб, далеко не глуп, и Философский камень, чувствуя, как хрупка его живая физическая оболочка, наделил его доспехами и разящей способностью, способной мыслить отдельно от тела хозяина. Раньше Мори не обращал внимания на такой феномен, но теперь становилось ясно, что чем слабее физическая оболочка, тем яростнее внешне защищает её камень, и если у вспыльчивого и ретивого, неуёмного Гнева взрывная сила могла защитить себя сполна сама без всякого панциря, то Зависть мог скрываться под непробиваемым доспехом. И если Гнев чувствовал, что младший братец Зависть нуждается в защите и надёжном плече, которым он вполне может стать, то жестокий Гордыня использовал это лишь во зло; если с Гневом он мог пободаться на равных и огрести вдовесок за свой острый язык, то с Завистью он обходился довольно жестоко и без тени шутки. Зависть рос волчонком, которого постоянно задирал лишь один, но весьма ценный член сплочённой стаи, и ему только предстояло показать весь свой цвет в будущем. А вот с седьмым экспериментом Мори решил не торопиться. То, что у камня Зависти ещё хватает сил защищать себя извне, не сулило удачи с последними остатками, которых оставалось и того меньше. И тогда Огай вспомнил, что всё это время вокруг него погибали не только люди.

…И был создан Он — последний и седьмой гомункул Голода, дикий и неукротимый, больше напоминающий разрушительный и своенравный ураган, сеющий лишь хаос, чем кого-то, кого можно обуздать.

Молодой — он был самым младшим гомункулом после Зависти. Самовлюблённый — самовлюблённей, казалось, даже Гордыни. Агрессивный — Гнев по сравнению с ним хотя бы не наносил разрушений по своему окружению, осознавая свою силу. Ведомый инстинктами, когда захочет — даже Похоть держала себя в руках. Своевольный — даже Лень выполнял свою работу точно и по графику, когда того требовал Создатель, Голод же ухом не вёл. Пунктуального Зависть это раздражало хотя бы потому, что Отец с лёгкой руки логично распределил свой взвод на лаконичные пары — старшие Рюро и Коё, среднее звено Двойного Чёрного, младшее же отведено им, — а из-за Голода Зависть вечно оставался один или лично наблюдал, как вся его стратегия уходила псу под хвост. Но главным минусом Голода — вернее, его главным определителем как Голода — было совершенно иное. Когда вокруг не было буквально ничего, чем можно было бы поживиться, он не брезговал свежими телами. Пробовал, конечно, на зуб и не только живых, но от своего собственного отряда в основном получал в челюсть, и спустя несколько попыток погрызть Гнев, Гордыню или сестрицу Похоть он всё-таки оставил эту затею. Огай прекрасно видел, как на Голоде отражается его необузданная звериная сущность, но плюсов в нём как в разрушительной силе было гораздо больше, нежели житейских минусов. Да, его поведение абсолютно не поддавалось коррекции, но в строю он вёл себя всё же поприличнее, чем наедине с самим собой. Голова его работала на ура, только всегда была настроена исключительно на свои желания и изредка — на желания «папаши». Мори лишь отдавал чёткий приказ, смотря, как новичок работает, а методы решения проблемы не были его морокой. В конце концов, огромный чёрный Тигр, именуемый Зверем Обратной стороны Луны, внушал страх врагам одним своим видом, как и образ молодого юноши с хищным оскалом, конечности которого — звериные лапы. Он часто цеплялся к Зависти, когда тот упрекал его, что тот вновь сожрал нужного им свидетеля, и ломал дверцы холодильников, когда Акутагава в желании отомстить подменял его свежий кровавый стейк на скромный салат с помидорами и делал вид, что не при делах. Дадзай и Накахара смотрели на новую пару снисходительно, переглядываясь между собой, будто понимая, что их драки и близко не стоят с драками Голода и Зависти. Хироцу и Озаки, стоя в стороне, лишь качали головами — первый сокрушительный дуэт ещё не перестал устраивать побоища, а второй уже им не уступает. И пускай доспехи Рюноскэ идеально ложились на Тигра, когда тот в стремительной атаке срывал противникам головы или отрывал их конечности зубами, не боясь быть раненым или ослеплённым; в остальное время перепалка стояла на перепалке, и в это время Двойной Чёрный, Гордыня и Гнев собственными персонами, спокойно сидели на парапете и пили энергетики, наблюдая, как Зависть и Голод вновь готовы друг друга разорвать. «Я старше тебя. Имей уважение, тупое животное», — раздражённо цедил сквозь зубы Акутагава, отвешивая Голоду подзатыльник. «Чё сказал?» — мгновенно заводился полузверь и вцеплялся мёртвой хваткой в кисть Зависти, повисая на ней, как собака на мясе, и Рюноскэ тряс рукой, мгновенно выпуская острые шипы своей чёрной силы, нанизывая на них Зверя, пока Голод рвал шипы и чёрную оболочку зубами и громко рычал. Мори был единственным, кого обошли стороной нападки Голода, но оно и неудивительно: когда поначалу Голод пытался качать права, рискнув не согласиться с вердиктом и всего раз выпустить когти, его отшвырнуло к стене одним ударом Накахары под дых и насквозь проткнуло шипами способности Акутагавы. На вторую попытку спустя время за наглость Голода мощным толчком подбросило в воздух после единственного к нему касания Хироцу и отсекло покрытую шерстью руку катаной золотой способности Озаки, прежде чем она же воткнулась прямо в грудь, пригвоздив к земле. На третью как на самую последнюю и уже более осторожную, словно Голод выяснял максимально точные границы ему дозволенного, Дадзай спустил в его тело всю обойму своего Глока, и уже после этого под взглядами всех пятерых истекающий кровью Голод, лёжа лицом книзу, трижды и с паузами постучал ослабевшей рукой по земле, показывая, что сдаётся, и только после этого проронил хриплым голосом: «Понял». И всё — опосля как отрезало. Зверь был далеко не глуп и прекрасно понимал то, что от него требуют, просто чаще всего эти требования претили его желаниям — вот только вместе с этим он прекрасно понимал, как, собственно, дикий Зверь, лишь силу. Если коллеги по цеху позволяли ему вольности, это ещё не означало, что они не могли ответить, но с ними ещё можно повздорить, а вот Создатель, или Отец, или — с острого языка Зверя-оторвы — Папаша был неприкосновенен. Он породил — он может и убить. Но ведь, когда приказ выполнен, можно заниматься и своими вещами? В конце концов, Голод не виноват, что он был создан Голодом, поэтому, когда сестрица Похоть отогнала его от тела заложника, не дав откусить и пальца, а братец Гордыня и вовсе указал на дверь, намекая, что при сопротивлении братец Гнев выгонит взашей без всяких прелюдий, Голод разозлился и сбежал из альма-матер в город поздней ночью, понадеясь наткнуться на заплутавшего путника и нормально поужинать. В целях безопасности населения вокруг Мори запрещал отлучаться от здания своего офиса далеко и на долгое время, и если никого из старшей пятёрки это правило не сковывало, то молодого Голода оно бесило: и здесь поесть не даёте, и там есть запрещаете? Он хотел есть столько, сколько считал нужным сам, а не сколько считал нужным Создатель, или Отец, или Папаша, и хотел он свежих тел, тёплых, а не холодные трупы из морга, которыми Папаша и снабжал, потому что, видите ли, так никто ничего не заподозрит. Да начхать Голоду, кто там что заподозрит! Кто заподозрит — будет сожран, и покончим на этом. Фиолетовые глаза озверевшего Голода мелькали во мраке, стоило почуять в лесополосе за городом косулю. Не человек, конечно, но тоже сойдёт — и Тигр бежал, оставляя царапины от когтей на деревьях и земле и стремясь точно по белому шлейфу запаха добычи. Зверь видит мясо — Зверь к нему стремится, мир вокруг сузился до одной лишь точки перед глазами. Слюна стекала с губ и зрачки расширились в предвкушении, когда косуля стала видна на другой стороне леса. С гудением и грохотом пронёсся по железной дороге в лесополосе товарняк, на секунду блеснув жёлтым глазом и унёсшись с оглушительным шумом вдаль, размазывая по рельсам то, что осталось от выпрыгнувшего прямо перед стальным носом и сбитого на огромной скорости Голода. Косуля, подняв голову в ночной тишине, только ухом дёрнула, продолжая жевать василёк в гордом одиночестве. Нужно было срочно что-то делать. Бесплотный дух теневого тигра, исчезающего в темноте с каждой секундой, понимая, что без физической оболочки питающему его Философскому камню скоро придёт конец, в панике метнулся к городу, суматошно разыскивая подходящее тело. В такое позднее время хрен кого нормального отыщешь! Пьяница из подворотни или наркоман в переулке не подойдут, ровно как и компании ночных забулдыг или милующихся подростков. Дух чувствовал, как слабеет его разум, и в последний момент зацепился за одинокую фигуру сутулящегося мальчишки в рванье, скучающе и с тоской в глазах смотрящего на улицу из одинокого покосившегося окна детского дома. Чёрт, нет времени выбирать! Парень тогда в ужасе отпрянул от окна, заслышав глухое рычание, и потерял равновесие, падая со стула прямо на пол, когда перед ним из мрака полуночи в опустевшем дворе среди деревьев и фонарей возникла чёрная голова дикого тигра с яркими фиолетовыми глазами и жёлтыми клыками в раскрытой пасти, легко просочившаяся в старую комнату через щель разбитого стекла — и дальше была лишь темнота.

Так, больше года назад, совершенно бесследно исчез седьмой гомункул Голода, и так в этой трагедии с несколько длинной экспозицией появился некто с именем Накаджимы Атсуши — главный герой, никому не нужный сирота, нашедший приют в Вооружённом Детективном Агентстве за свою оборотническую способность, и носитель самого агрессивного и неконтролируемого из Философских камней, даже не подозревающий, какое чудовище затаилось у него внутри.

***

— Мм, явилась звезда морская, — Накахара хмыкнул, останавливаясь у поребрика и забирая с обочины пассажира. — Не говори мне только, что тебя выгнали или что-то в этом роде. — К твоему счастью и моему сожалению, ещё нет, — Дадзай закинул руки за голову, оборачиваясь через плечо и наблюдая лишь пустые задние места: — О, ты сегодня один? — У Коё-сан нет времени, Рюноскэ занят, Хироцу-сама возле Отца, — машина мягко двинулась дальше, выезжая на правую полосу. — Хорош лясы точить, что там по новостям? — У-у-у, какой Чуя-кун нетерпеливый, — Осаму потягивается, хрустнув позвонками затёкшей шеи. — Даже не интересуешься, как у меня дела! Сразу новости да новости. — Ты меня волнуешь в последнюю очередь. Говори по делу, иначе вышвырну, — Чуя нахмурился, сжимая руками руль крепче. — Но у меня всё хорошо, если тебе всё-таки чуточку было интересно, — Дадзай усмехнулся и зевнул. — Ладно. На самом деле, я только больше подтвердил свои подозрения. — Думаешь, ты прав насчёт этого пацана? — Не думаю, а знаю. По крайней мере, более чем уверен в этом, — Осаму по-хозяйски щёлкнул кнопкой бардачка и выудил оттуда лимонную конфету, леденец закидывая в рот, а фантик разглаживая в длинных пальцах. — Сам посуди: если внешность не совпадение, а произошедшее спустя время деформирование под изначальный облик, то вероятность моей догадки стремительно летит к ста процентам. — Но и совпадения ты не исключаешь. — Ну… — Осаму пожал плечами, смотря в сторону. — А если подумать? Эта его придурошная нестриженая прядь сбоку, одна-единственная полоса кардинально противоположного цвета в однотонных волосах, даже одевается примерно также. Ну, и то, что практически постоянно голоден. Ни разу ещё не отказался от отядзуке и зелёного чая в кафе, мимо которого проходит либо со мной, либо с Куникидой-куном, хотя мы ходим туда почти что каждый вечер. — Если вы ходите туда каждый вечер после рабочих часов или около того, то неудивительно, что он голодный, как собака, — Накахара цыкнул сквозь зубами. — Я бы тоже не отказывался от ужина каждый вечер после работы, пускай это и одно и то же, если бы в принципе в этом нуждался. Машина свернула на кольцо в центре, останавливаясь на светофоре. — Если изменить параметр отядзуке на параметр свежего стейка или на что-то в этом роде, мы будто и не теряли его, — Дадзай зевнул снова. — Что, я затмил тебя своими доводами или тебе опять просто нечего сказать, потому что я всё рассказал максимально исчерпывающе, мм? — Будешь язвить — вытолкну на проезжую часть, урод, — Чуя скрипнул зубами, следя за дорогой. — Я думаю о том, что какие-то твои доводы поверхностные. Очевидные какие-то замечания насчёт парня. — Ну, во-первых, есть ещё несколько мелких, но значительных деталей, я потом тебе о них скажу, — Дадзай прищурил один глаз, отвлекаясь от фантика в руке и что-то вспоминая. — А во-вторых, что, тебе не аргумент даже то, что Алчность принял его в наши ряды за его власть обращаться здоровым белым тигром? Или обращение в тигра тебе уже ни о чём не говорит? — Ну… да, всё всё равно в итоге сводится к точке о тигре, — Накахара тяжко вздохнул, качая головой. Если раньше у него ещё хватало терпения предполагать, что это может быть простым совпадением, — ну, мало ли, какие нынче одарённые пошли, да и вдруг это просто болезнь какая-то? — то сейчас он смирился и слепо надеялся, что простым совпадением это не окажется и они на верном пути. — Хорошо, допустим, Отцу я так и передам. А делать что будем? — Подожди, делать он уже что-то собрался, — Дадзай, наклонившись вперёд, когда машина затормозила, не отвлекался от фантика, сгибая его пополам, разворачивая и сгибая в других направлениях снова. — Я поговорил с тобой и теперь уверен, что у вас не будет никаких претензий, если я начну его проверять. — Проверять? — Чуя невольно вскинул бровь кверху. — Стесняюсь спросить как. — А ты не стесняйся, — Осаму ухмыльнулся, на что Накахара только глаза закатил — язык бы ему давно вырвал, да всё равно, зараза, отрастёт. — Не беспокойся, убивать никого не буду. Пока. — Зная твоё «пока», предупрежу сразу, что чтобы без свидетелей. — И ты туда же? — Осаму демонстративно заныл. — Миллион раз слышал это от Мори-сана, теперь и от тебя? Проще уж повеситься, чем слышать это снова! — Заткнись и прекрати ломать комедию. — Ой-ой, а не то что, убьёшь меня? — Брошу в свежий бетон. — Меня всё равно освободят! — Не льсти себе. Все только вздохнут с облегчением, — Накахара почувствовал, как нервный тик к нему возвращается — дёргалось нижнее веко одного из глаз. Вот как нужно умудряться быть таким, как Дадзай, чтобы у такого, как Накахара, дёргался глаз? — Сколько тебе понадобится на твою проверку? — Дай мне… мм, две недели, — Дадзай прищурил глаз, прикидывая, как вдруг резко отвлёкся к окну, схватив стекло ладонями: — О-о-о, стой, высади меня здесь! Там Атсуши-кун! Чуя перечить не стал: он тормознул за поворотом, и Осаму вылетел едва не на ходу, захлопнув дверь и удаляясь в сторону, сверкая своей спиной в светлом пальто. И где он его только откопал?.. Ладно, неважно. Накахаре сейчас стоит ехать обратно и докладывать об услышанном, сложив в цельную картину этот бред в виде гениального плана, а потом ему же, скорее всего, и заполнять по мере всего происходящего отчёт, чтобы в случае просчёта найти точное место, в котором план не сработал, и исправить всё с начальной точки. Нет, на самом деле, Осаму интеллектом далеко не обделён, просто эти его пространная манера выражаться и лень в заполнении абсолютно любых бумаг задрали — не его, мол, царское дело. На панели рядом с собачкой-болванкой был брошен журавлик из фантика от лимонного леденца, и Чуя, заметив его, со вздохом подбирает оригами и бросает в бардачок, вперемешку с конфетами забитый этими журавликами. Им сейчас важно лишь одно — чтобы Алчность не понял, что его сотрудничек Осаму Дадзай не такой уж простой одарённый, каким кажется на первый взгляд. Вся эта хитрая схема с перебежками и наигранным противостоянием была придумана и начала действовать ещё полгода назад. Мори, обеспокоенный бесследной потерей своего создания, ещё и такого дикого, надеясь, что в ходе несчастного случая он не рассеялся, поднял на уши все свои связи и по итогу вышел на Вооружённое Детективное Агентство, которое держал Фукудзава-доно — сама Алчность. Огай не скрывал, что тамошний директор и то, кем он стал — его рук дело, как не таил и того, что сожалеет об этом: «То, что я подарил ему условное бессмертие, не означает, что он обязан быть мне за это благодарен, — Отец обычно хмурился, говоря на эту тему. — Благодарен ему должен быть я, но в этом плане я его предал». Будучи созданными Отцом, осуждать его было сложно (хотя острый на язык Гордыня мог сказать всё, что угодно), но суть они поняли. Агентство состояло из одарённых людей, которых так или иначе приютил подле себя Юкичи, и одарённость их не была их врождённым проклятием: Фукудзава, не говоря, что является носителем искусственно вшитого ему Философского камня, отдавал крупицы его силы людям, одаривая их силами и возвращая к нормальной жизни. Наверное, это было причиной, почему Мори не стремился его в этом ограничить: он наблюдал за тем, как сила камня отражается на других, и следил, иссякнет ли запас его энергии у самого носителя. Словом, Мори в краткие сроки выяснил, что Алчность собрал подле себя сверхспособных и из-за своих связей позволял им работать на благо закона, не ограничивая их в использовании сил. По итогу дело клонилось к тому, что пробитого по чёрным базам парнишу, которого должны были крайне неучтиво попросить (читать — выгнать под зад коленом) из детского дома в его восемнадцатилетие из-за его резко проявившихся способностей, Алчность должен был взять под крыло, чтобы парень не навредил окружающим и использовал силу во имя их же блага; время же вспышек активации недавно обнаруженной силы примерно совпадало со временем исчезновения Голода. Ничего необычного — простая логическая цепочка, которую Гордыня, выслушав, не опроверг: велик шанс, что так и будет, оставалось лишь найти неопровержимые доказательства и вывернуть всё так, чтобы всё прошло по плану… ну, или хотя бы так, чтобы простой смертный, по несчастливой случайности оказавшийся в гуще событий и в окружении не совсем смертных существ, не узнал слишком много, чтоб его, невинную жертву, пришлось быстренько устранить. И потому Гордыню, как шибко умного и часто потому слоняющегося без дела, Мори, посовещавшись с остальными, поручил снарядить в путь засланного казачка, пользуясь тем, что Алчность принимает всех одарённых в своё Агентство и не знает других носителей Философских камней в лицо, а привести мальчишку в эту организацию жизненно необходимо — так за ним будет удобнее наблюдать. Гордыня упирался и возмущался, потому что какого чёрта именно он и неужели у них нет других вариантов, но один удар в челюсть от Гнева за сопротивление и разъяснительная беседа с сестрицей Похотью с приложенным к лицу льдом снесли недовольство на нет. Осенью, примерно за полгода до восемнадцатилетия одарённого детдомовца, Гордыня — вернее, всё, никаких гомункулов и Гордынь, только великий и ужасный Осаму Дадзай двадцати двух лет отроду и с работающей когда на ура, а когда и не на ура головой — был сплавлен покорять сердца подопечных Алчности. Уговор был простым: во-первых, до восемнадцатилетия подозреваемого прервать контакты со своими соплеменниками; во-вторых, не позволить Фукудзаве-доно узнать, кем он является в действительности. Гнев тогда здорово отпраздновал начало своего освобождения от гнёта вездесущего Гордыни и чувствовал себя прекрасно ещё полгода, — практически настоящим белым человеком! — даже не интересуясь, как там Гордыня обустроился, пока неизвестный номер не разорвал его телефон, а знакомый елейный голос на том конце провода не объявил: «Как думаешь, мне лучше утопиться или повеситься? Первое впечатление очень важно! Странно ведь будет, если я, весь такой красивый, просто-напросто подойду к нему и протяну руку помощи, мол, ну-ка, следуй за мной в лучшую жизнь?» Это случилось за несколько дней до важной даты в марте. И с этого дня процесс активного поиска дремлющего Голода был запущен. В конце концов, велика вероятность!.. В конце концов, если сотрудник Детективного Агентства, прошедший вступительный экзамен и доказавший свою ценность, однажды приведёт за собой мальчишку, который спас его и которому нужна помощь в укрощении своего внутреннего сверхъестественного Зверя, механизм тщательно продуманного плана начнёт свой отсчёт. — Атсуши-кун! Куникида-ку-ун! — голос позади вынудил одного остановиться прямо посреди тротуара и обернуться, второй же только тяжко вздохнул, не сбавляя шага. — Соскучились по мне, а? — Дадзай-сан- угх! — Накаджима невольно захрипел, когда старший наставник, подлетевший со спины, с силой обхватил рукой за шею, грубо стискивая — пришлось схватиться руками за сдавливающее предплечье. — Мы же разминулись всего пару часов назад… — И что? За это время вполне себе можно заскучать! — голос наставника звенит над ухом, когда он отпускает и выпрямляется, щурясь от солнца и взмахнув ладонью своему напарнику. — Куникида-кун, неужели ты меня совсем не ждал? — Я искренне надеялся, что ты всё-таки где-то утопился, пока Атсуши-куна не было рядом, — мужчина, покачав головой, наконец остановился, встав вполоборота и поправив очки средним пальцем. — Как грубо, — Дадзай демонстративно скривился, фыркнув. — Никакого уважения к коллеге. — Если бы у тебя оно было к другим, — Доппо закатил глаза и развернулся обратно. — Идём, Атсуши-кун. — Не слушай его, — Осаму положил на плечо парню руку, ухмыльнувшись и наклоняясь, хитро смотря в растерянно-уставшие жёлтые глаза: — У нас законный перерыв, так что… не хочешь ли перекусить? — Ну, вообще-то… — В этот раз можешь даже не пытаться соблазнить его, Дадзай, — Доппо глянул через плечо. — Мы всё равно идём обедать, и коэффициент полезного действия твоего предложения сейчас равен нулю. — Ого, вот как, — Осаму пожал плечами, кивая и выпрямляясь, шагая вперёд и убирая руки в карманы. — Тогда, надеюсь, вы не против, если я к вам присоединюсь? — Я не про- — но тихий голос Атсуши перебил рык Куникиды: — Если ты снова без карты, я не собираюсь за тебя платить. — Ой-ой, ну что тебе стоит? — Дадзай повернулся к ним обоим лицом, шагая спиной вперёд и забросив руки за голову. Доппо только злобно глазами зыркнул, снова поправив очки, Атсуши же смотрел то на коллегу, то на наставника. — Да не бойтесь, у меня есть с собой деньги. Накаджима только облегчённо вздохнул, до этого ожидая, что Куникида-сан подерётся с Дадзай-саном снова на почве его нахального паразитизма без проблеска совести и сожаления за свои поступки, но после услышанного у Доппо с лица только тень сошла. — Только рискни заказать больше, чем у тебя их с собой. Отрабатывать будешь своим трудом, — Куникида убрал руки в карманы, двинувшись наконец вперёд, и Накаджима поспешил за ним. — Не внесу за тебя больше ни копейки. — Не беспокойся. Я знаю одно местечко, где работают не такие снобы, как ты, и за вкусный обед они вполне принимают плату натурой. Куникида не стал ничего отвечать. Выходки Дадзая за сегодня его уже вымотали, так что за то время, что он где-то шлялся, в первые же секунды перерыва вылетев из Агентства вон и объявившись только сейчас, Доппо уже успел немного отдохнуть и не собирался вступать в словесную перепалку с тем, у кого словарный запас никогда не заканчивается — у них впереди ещё половина рабочего дня, и назлиться на нечеловеческую лень и отлынивание Дадзая от работы Куникида ещё успеет. — Я снова видел на улице ту чёрную машину, — Накаджима негромко, не сводя со спины в светлом пальто впереди взгляда, обращается к рядом идущему Доппо. — Думаете, Дадзай-сан снова был в ней? — По каким машинам он скачет и с кем якшается — не наше дело. Во всяком случае, мне это неинтересно, — Куникида смотрел вперёд спокойным взглядом. — На вступительных его досье было проверено Фукудзавой-доно лично, так что… — Эй, ну где вы там? — голос Дадзая раздался где-то далеко спереди, когда он уже выглянул из распахнутых дверей кафе. — У меня желудок в трубочку свернётся, пока вы дойдёте! Атсуши замешкался, выкрикивая извинения и спеша за старшим наставником, провожаемый взглядом не слишком спешащего Куникиды. Осаму только усмехнулся: человеческая пища ему сроду никогда не нужна была, она попросту расщепляется внутри него и не делает ему ни горячо, ни холодно, если надолго задерживается в теле; но как легко, оказывается, выдавать себя за простого человека! Ничего, Атсуши-кун, потерпи, осталось немного. Человеческая психология до умопомрачения проста, и именно потому не оставалось никаких сомнений, что парень — стопроцентный человек: наивность, глупая отвага и слепая справедливость были присущи его ведомому характеру, которым он цеплялся за всех вокруг, кто был хоть немного к нему благосклонен. Алчность — простите, Фукудзава-доно — принял его под своё большое вместительное крыло; Куникида-кун хоть и был строг и принципиален, но под его бдительным надзором невозможно было пострадать; Йосано-сан лечила все ранения — смертельные и не очень, — лёгким взмахом элегантной женской руки в тёмной перчатке доставая с того света и чехвостя за то, что посмел лечь и начать помирать; Рампо-сан, казалось, в своей хитрой манере был доброжелателен абсолютно ко всем, кто был вокруг, и особенно если похвалить его острый ум и задобрить сладким подношением — совсем как «ты посмел явиться на свадьбу моей дочери и просить моей помо- о, так ты с шоколадом, что же ты сразу не сказал, мой дорогой друг!»; близнецы Танидзаки, и в особенности старший брат неплохо как коллега спелся с новичком, когда тот только-только пожинал ростки новой работы. Словом, Атсуши как человек был совершенно не отличим повадками от животного: где прикормили, пригрели и не поднимали руки, там он и прижился. Тем более, все были своими на том уровне, когда своей способностью внезапно обращаться здоровым хищным тигром и самовоскрешаться никого не удивишь. Расположить к себе никому не нужного во внешнем мире парня оказалось проще простого, и Горд- то есть, Дадзай пользовался этим без всякого зазрения совести: вёл себя с ним раскрепощённо и уже по-дружески, отринув отношения наставника-подчинённого и с порога предоставляя отношения товарищ-товарищ, поощрял за маленькие успехи и соблазнял на небольшие грешки вроде раннего побега с работы за пятнадцать минут, за полчаса, а то и вовсе за час до её конца, на заказ фастфуда из ближайших забегаловок прямо в офис и отлынивание от бумажной волокиты в угоду более интересных вещей наподобие дартса. В человеческой среде было, без стыда, интересно: интересно было наблюдать за этими столкновениями разных психологий, интересно было манипулировать и быть манипулируемым, интересно было переманивать на свои стороны и непосредственно влиять на коллектив. Как минимум он искренне смеялся с того, что в третий раз заказанная в офис пицца была не по нраву Куникиде, который за нарушение рабочей атмосферы готов был придушить, но пришлась по душе Йосано и Рампо, предложившим Атсуши взять самый большой кусок. Возможно, это была солидарность. Хорошо, что они действовали согласно плану, ведь так и нужно было. Кормите его, кормите… Дадзай потом демонстративно всплескивал руками и сетовал на то, что ему ни капли не досталось даже пепперони, и поглядывал на Накаджиму, читающего книгу из стеклянного шкафа с куском пиццы в зубах. Пусть ест, пусть. Так надо. Так надо, чтобы на выезде к очередному трупу на берегу реки при виде недавно убитого выстрелом тела у детектива-новичка начинала непроизвольно выделяться слюна против его воли, а он, не понимая, какого чёрта происходит, и закрывая рот сначала рукавом, а потом и платком, ночью запирался в своей комнате общежития и выл, выл, выл сквозь зубы, сидя на коленях у входной двери и вцепившись пальцами в белые волосы, а Осаму через стенку, делая вид, что ничего не слышит, внимательно слушал. Такое повторялось уже не раз — и об этом Дадзай из раза в раз молчал, когда Гне- то есть, Чуя подбирал его на улицах города и выслушивал о ходе действий. В конце концов, если тот ничтожный шанс того, что Атсуши окажется простым оборотнем без всякой связи с безвременно исчезнувшим Голодом, окажется выигрышным, Осаму всегда успеет сыграть в самоубийство и похороны, чтоб ночью его выкопали Гнев и Зависть и протянули руку, помогая встать. Но шанс этот со временем стал таким ещё более… ничтожным, что Дадзай чувствовал, что просто играет, растягивая время. Это полицейскому отделу нужны неопровержимые доказательства и физические улики, чтобы вломиться со штурмом в квартиру убийцы или арестовать прохожего прямо на улице. Ему же, бессмертному гомункулу, давно достаточно того, что он наблюдал собственными глазами и что подстраивал собственными руками, но в этом дуэте с человеком нужно всё-таки быть осторожнее. И потому Атсуши, быстро вытирая мокрое от слёз лицо и растерянно, осторожно раскрывая дверь своей комнаты посреди ночи, обнаруживает на пороге лишь доставку двойного сета из ближайшего кафе, чек которого уже был оплачен неизвестным добродетелем. Покамест, как бы то скучно не было, ему нужно есть нормальную и человеческую еду — основной и привычный свой рацион он вкусит попозже.

***

— Подожди-подожди, что говоришь? — Гнев зевнул, забросив руку за голову и ноги на стол. — Мне на А? Ну… Абордаж. — Жажда, — Зависть прохрипел из своего тёмного угла дивана, на который из-за шкафа не попадал свет. Сидит, скрестив руки на груди и подобрав ноги. — На а… Абажур? — Похоть присела на кожаный подлокотник с другого краю, переведя взгляд с торшера в углу большой комнаты на Лень. Лень стоял у окна, куря прямо на улицу, чтоб не задымлять помещение, и не сразу обратил внимание на обращённый к нему взгляд. — Роскошь. — Шляпа, — Гнев даже усмехнулся — прямо-таки совпадение. — Астма, — Зависть нахмурился ещё больше, смотря в одну точку в полу. — Амуниция, — Похоть улыбнулась, прикрывая длинным розовым рукавом рот. — Ящерица, — Лень сделал затяжку, выдыхая серый дом в окно. — Алкоголь. — Лейкемия. — Янтарь? — Релакс. Когда двери неожиданно распахнулись, а на пороге оказался сам Мори, Гнев невольно вздрогнул, тут же убирая со стола ноги и провожая Отца взглядом. Лень, вскинув бровь, прикрыл окно, Зависть же встал на ноги. Автоматические ставни медленно закрыли панорамные стёкла этажа офиса, погружая кабинет в темноту. — Что-то случилось? — Гнев склонил голову к плечу, наблюдая, как Огай из своего ящика стола вынимает пульт и включает экран на стене без единого слова. Обычно окна закрываются, когда происходит важное собрание всего комитета сразу. Сквозь черноту и помехи проясняется незнакомая тёмная комната, единственное освещение которой — свет луны из окна где-то сбоку. Гнев и Зависть вопросительно переглядываются, не узнавая помещение, но спустя пару минут в кадре появляется чья-то долговязая тень, скользнувшая по стене, а затем и хозяин этой тени — Гордыня уселся напротив своего телефона прямо на пол, скрестив ноги в позе лотоса и помахав ладонью в камеру. — Меня слышно? — Гордость? — Лень разжал пальцы, выкидывая окурок за окно. — Он самый, — Гнев лишь глаза закатил, подпирая щёку кулаком и нахмурившись. — Не сдох ещё. — Давно тебя не видели, — Похоть улыбнулась, встав с места и подойдя поближе, держа руки в рукавах. — Попрошу по имени-фамилии! — Гордыня, поначалу усмехнувшись, только отрицательно закачал головой и покачал пальцем. — Какие-то важные новости? — Мори-сан, отложив пульт, скрестил руки на груди и присел на самый край стола. — Я просил тебя не пересекаться с нами без должного повода. — Ах, вот как, значит? — Дадзай схватился руками за лицо, изображая грустную мину. — Избавились от меня? Не очень-то и хотелось! — Если из-за тебя нас собрали здесь просто так, чтоб послушать твою болтовню, — Гнев резко встал, подойдя ещё ближе, обходя Мори и пригрозив пальцем прямо в экран, — следующая наша встреча будет для тебя последней! — Я, между прочим, спасаю тебя от твоего скучнейшего времяпрепровождения с этим… ну, который у вас на заднем плане стоит, как сирота неприкаянная, — Осаму посмотрел вверх, как будто ни при чём, и Зависть, к которому и было обращено его брезгливое «сирота неприкаянная», оскалился, сверкнув из темноты серыми глазами. — Мы его братцем Завистью называем. — Язык за зубами держи, — Гнев прищурился, и Похоть только положила руку на чёрную голову Зависти, пока тот сжал руки в кулаки от обиды — вечно ему доставалось ни за что! — Давно не виделись и не видели б ещё столько же, — прошипел Зависть сквозь зубы. — Тихо, — Мори нахмурился, растирая пальцами переносицу. — Дадзай, ближе к делу. — Ладно-ладно, — Гордыня потянулся руками кверху, хрустя суставами, и зевнул, почёсывая затылок. — Просто иначе Чуя мне голову оторвёт, если я совершу что-то крупное, а ему за меня отчитываться… — Дадзай. — Всё-всё, я всё сказал. Просто звоню предупредить, что, наверное, на этой неделе я приступаю к тому, чего вы все так жаждали, — Гордость усмехнулся и потёр руки, заваливаясь на футон боком и утягивая телефон на подставке за собой, портя резкими скачками свой статичный кадр и вынуждая Гнев только ладонью лицо накрыть. — Так что готовьтесь. О точном дне скажу, когда Чуя снова за мной заедет. — А сейчас определиться не судьба? — Мори вскинул чёрную бровь. — Я ещё думаю, — Гордыня подпёр голову ладонью, глянув в потолок. — Мало ли, что пойдёт не так. — У тебя никогда ничего не случается не так, — сестрица Похоть подошла ближе, попадая в свет от экрана. — И смертному понятно, что ему лишь бы ляпнуть, а додумает он к своему ляпу уже потом, как всегда, — Гнев покачал головой, со вздохом скрестив руки на груди. — Что вы, Гордыню не знаете? — Какая потрясающая трата времени и сил, — немногословный господин Лень прикрыл глаза, стоя спиной к стене и держа руки в карманах чёрных брюк. — Редко, но в точку, — Гнев будто бы смирился с тем, что Гордость болтливый, и подумал о том, что, будь он в непосредственной близости, он бы ему врезал под дых. — В следующий раз попытаюсь наехать на тебя и переломать тебе ноги, — рыжий гомункул развернулся спиной к экрану, махнув рукой от головы на прощание, и зашагал в темноту. — Оя-оя, не поворачивался бы ты ко мне спиной! — Дадзай с той стороны камеры усмехнулся, и от его улыбки связь на секунду зарябила. — А то я ведь могу и засмотреться. — Смотри сколько хочешь, пока у тебя есть, чем смотреть, — Гнев ненадолго остановился, оглянувшись через плечо, проронив предупреждение и ни на секунду более не задерживаясь. Ему и так хватает контакта с этим недотворением человеческим, так ещё и по связи умудряется его выводить. Мори лишь тяжко вздохнул. Камень сам выбрал себе такой характер под стать Гордыне, но, если б Огай только знал, каким Гордыня выйдет, он бы отменил эксперимент… хотя, конечно, сейчас он не жалеет, просто потому что плюсы Гордыни значительно покрывают его минусы, но знал бы — точно что-нибудь бы поменял. Но что есть — то есть. Быть может, даже хорошо, что Гнев и Гордость неожиданно получились разнополюсными, дополняя друг друга и одновременно ненавидя. Главное, чтобы их разборки не выходили на всеобщее обозрение, а так пускай Гнев терзает Гордыню сколько хочет — тому всё равно хоть бы хны, срастётся, как собака. И главное, чтобы их разборки никак не задели Голод.

***

Атсуши, на самом деле, славный малый. Он готов жертвовать собой ради тех, с кем знаком от силы несколько часов, готов приводить в чувства умирающих, готов взывать к совести убийц и камикадзе, взрывающих вагон поезда на мосту вместе с собой. Он искренне радуется мелочам и искренне плачет наедине с самим собой, заперевшись в своей комнате в общежитии, чтобы никто не слышал и никто его не жалел. Он привык жить с мыслью о том, что никому не нужен и что сам себя не похвалишь — никто не похвалит, и отношение к нему в Агентстве сильно изменило его мировоззрение в лучшую сторону — оказывается, люди вокруг умеют не только ненавидеть. Из-за этого у него постоянно тихо барахталась в тине сердца глупая вобла вины — он должен выложиться на все сто, чтобы мочь отплатить коллегам тем же, и особенно Дадзай-сану — старший наставник общался с ним на равных и видел в нём… человека, а не отщепенца социума, сироту, бездомного или кровожадное чудовище, высвобождающееся из него при каждом всплеске эмоций. Помимо этого, никто и никогда не поднимал на парня руку, когда его превращения случались неконтролируемо, никто не запирал его на цепи в сыром подвале и не морил голодом, надеясь, что от истощения Зверь утихомирится; достаточно было пары-тройки прикосновений Дадзай-сана с его обнуляющей силой, чтобы оборотень пришёл в себя. Он, Атсуши, теперь чувствовал себя обязанным своему новому коллективу. Он чувствовал себя обязанным, когда у Агентства случались стычки с Портовой Мафией и когда им самим приходилось с Мафией же объединяться, чтобы одолеть Гильдию, выступавшую врагом для обоих сторон. Он чувствовал себя обязанным, когда сквозь скрип зубов и насильное успокаивание закипающей внутри злобы должен был объединиться в пару с бешеным псом Мафии под именем Акутагавы Рюноскэ, которого разыскивала полиция, но которого так никто и не был в силах поймать. Прямо-таки как Дадзай-сан и Накахара-сан — последний, такой же якудза, был более предусмотрителен и работал под прикрытием, потому в полиции на него были лишь незначительные сводки. Он чувствовал себя… действительно не пустым местом, когда Дадзай-сан по секрету поведал ему, что когда-то давно работал с Накахарой бок о бок, пока не принял решение уйти из организации. «Он неплохой, — Осаму улыбался, отпивая сакэ из чаши. — Поверь, к тебе он относится гораздо лучше, чем ко мне. У нас личные счёты, не обращай внимания. Он мне, скорее, шею свернёт, чем признает товарищем, разве что посмертно». Атсуши хотел возразить, но потом подумал, что… ну, вообще-то, да, так оно и есть: он сам с Рюноскэ, с этим больным и тощим агрессивным псом Мафии, ни за что бы не заладил, однако положение обязывало, но к тому же Накахаре-сану он не испытывал никакой ненависти, скорее относился к нему с некими уважением и опаской. Но он должен заметить, что он почувствовал наконец, что его слова имеют вес, когда Рюноскэ дал ему слово не убивать полгода и не забыл его. За эти пару лет, что он оказался за стенами приюта, он словно попал в другую жизнь: столько новых людей, столько нового отношения к нему и к людям от него, столько нового в принципе! Его руку теперь не обжигали кнутом, когда он тянул её навстречу другим рукам, эти руки теперь сами тянулись к нему, хватая тёплыми ладонями и вытягивая из тьмы на свет. Его не бросали одного даже при том условии, что Тигром, когда тот затуманивал разум, он был смертоносным: Зверь наносил сокрушительные удары огромными когтями, разрывая человеческие тела напополам одним взмахом, и в доспехах Расёмона он вовсе становился хаотичным смерчем, который невозможно ранить и сбить с ног. Его зубы — ножи, перемалывающие человеческие кости и не гнушающиеся перекусить сталь и бетон, его глаза — алмазы, видящие на далёкие расстояния, его слух и чутьё могли обнаруживать жертву в кромешной темноте. Кровожадность и животная дикость обуревали с первой секунды превращения, и даже полу-оборотнем, когда при человеческом теле юноша стоял на тигриных лапах вместо ног и хватал острыми когтями вместо рук, ему не были страшны пули в лоб или секиры по конечностям: истекая кровью, он отращивал новые, и ловил пули зубами, сжимая их и отбрасывая в сторону. Он воистину был страшен в бою, и в паре с бойцом на дальних дистанциях под именем Акутагавы Рюноскэ они создавали ужасающий дуэт, пускай и не такой опытный, зато быстрый и дикий. Двойная Тьма была, несомненно, опытнее и куда более разрушительнее, зато на небольших зачистках Атсуши и Рюноскэ срабатывались весьма неплохо, пусть Акутагава и не щадил практически никого, а Накаджима, стараясь себя сдерживать, в некоторых случаях просто оглушал, пробиваясь к цели. Он искренне старался работать над собой, пускай при виде крови его нутро переворачивалось наизнанку, а изнутри, словно в голове, что-то усердно командовало: «Убей! Терзай! Раздроби кости и разорви плоть! Свежее мясо!» Оставалось лишь встряхивать головой и преодолевать себя, а после битв в срочном порядке искать, где поживиться, или жевать листья деревьев и ягоды, попадающиеся по пути. Один раз Рюноскэ проронил, что Атсуши напоминает ему одного его старого знакомого, но как Атсуши потом не выспрашивал, Акутагава по-партизански молчал. Наутро, когда он встречал старшего наставника и своих коллег, он не встречал ужаса в их глазах от его кровавой и разорванной одежды, от крови на его лице и руках, на босых ногах: Дадзай-сан лишь трепал по голове и говорил, что мальчишка хорошо справился. Ему даже не вычитали из зарплаты, потому что это в каком-то смысле и было его работой. Ему ничего не было даже тогда, когда он столкнулся лицом к лицу с боссом Портовой Мафии, и это учитывая то, как Фукудзава-доно отрицательно к нему относился, словно знал что-то, чего не знал никто другой. И потому Атсуши, запираясь в своей комнате, безутешно плакал, закрывая руками лицо и утыкаясь лбом в пол у самой входной двери, будто скрываясь от лунного света и света фонарей в тенях углов: к нему столько добра, а он даже отплатить нормально не может — не может перебороть предательский инстинкт, когда при виде человеческих жертв, которых он так стремительно избегает и старается всех спасти, оборотень внутри пускает слюни! Он ведёт себя, как последний ублюдок, когда не может совладать с тупыми звериными инстинктами! И ещё больше ему стыдно, когда, кажется, это замечают. В прошлый раз Куникида-доно дал ему платок, а в позапрошлый Йосано-сан предлагала воды. Интересно, понимали ли они, при взгляде на что у него случается такая реакция? Больше всего он боялся, что от него снова отвернутся из-за того, что он… такой. И больше всего он боялся сейчас, что в какой-то прекрасный момент он начнёт чувствовать, как окружение меняет к нему отношение. Как это делает Дадзай-сан. Но Дадзай по-прежнему улыбался, разговаривая с ним, и утаскивал с собой за руку в подсобку, когда, отлынивая от работы, прятался от заходящего в офис Куникиды-сана или Фукудзавы-доно, закрывая Атсуши рот ладонью. Дадзай-сан по-прежнему делился с ним заказанной едой или приносил что-то из своего холодильника, говоря, что не успеет съесть или что не хочет есть в одиночестве, хотя, как Накаджима заметил, старший наставник вообще ел редко. Но он по-прежнему был светочем, который не осуждал буквально ни за какие грехи, потому что неплохо грешил сам, и Атсуши неосознанно к нему тянулся даже после того, как ему показалось, когда в очередной раз Дадзай прижал к себе спиной и закрыл рот, чтоб их не заметили проверяющие, что его сердце не бьётся. Ему было неловко даже в мыслях называть Агентство семьёй, но…

…если бы он только знал, что даже не успеет это сделать.

Тот вечер не предвещал ничего плохого: это был конец месяца затишья, когда в течение тридцати дней не происходило ровным счётом ничего — и это, безусловно, радовало. Совсем недавно измотанное Агентство вернулось из отпуска после долгой и тяжкой стычки бок о бок с Мафией, и по состоянию коллег складывалось ощущение, что если якудза и отдыхают, то они ещё даже не вышли ни на какую работу. Номер Рюноскэ уже две недели не числился в сети, никто из коллектива не говорил о чьём-либо вторжении на территорию. Все вообще, как Атсуши видел, ходили день через день, на постоянке он видел лишь светловолосого мальчика-солнце Кенджи, близнецов Танидзаки, секретаршу возле закрытого кабинета директора и трёхцветного кота, гуляющего по пустым офисным помещениям; не все ещё оклемались. Атсуши тоже прибегал в офис практически каждый день, но заставал из основного состава либо одного Куникиду-сана, либо Рампо-сана, либо Рампо-сана и Йосано-сан, либо одну Йосано-сан, самым редким посетителем, пользующимся положением полу-отдыха, был, собственно, Дадзай-сан, но именно ему Накаджима был рад больше. В последний раз, когда Атсуши и Дадзай остались одни, а Осаму спровадил Доппо пораньше, за счёт Агентства (оборотень решил не интересоваться, как именно он его достал) старший наставник на весь пустой стол заказал горячих блюд, загадочно подмигнул Атсуши и предложил задержаться на работе: «Эй, ты же один сейчас бегаешь с этими бумагами и отчётами без перерывов, так, может, перекусим? Тут совсем чуть-чуть, всего на несколько тысяч…» Оголодавший за весь день Накаджима даже не возразил. Он по-прежнему оставался щуплым и невысоким, такой весь из себя кое-как пришедший в чувства недавний детдомовец, но ел за троих. За разговорами с Дадзаем любая еда уходила по щелчку пальцев. Но в этот вечер Дадзай в офисе не появлялся до самого вечера. Атсуши, зевая, ждал распечатки бумаг из принтера, выслушивая пришедшего после полудня Доппо. Замдиректора, вообще-то, даже в офисе появлялся за всё время на несколько минут, в основном бегая по делам и то принося, то забирая какие-то папки из стеклянного стеллажа. Агентство пустовало последнюю неделю — со следующей обещали полную наполняемость и возвращение рабочих дней на круги своя, — и Куникида решил немного поднапрячься, чтоб не получить гору документации в самом начале. Иногда он говорил по телефону, даже не отвлекаясь на оборотня, иногда заговаривал с ним строго по рабочим моментам. Он, устало вздохнув, на закате, когда солнце заливало оранжевым светом окна офиса, присел на кожаный диван, снимая очки и потирая глаза пальцами. Кроме Атсуши в здании никого не было, и складывалось чувство, что именно поэтому замдиректора позволил себе присесть и отдохнуть. — Тяжёлый день? — Атсуши развернулся через плечо. — Не то чтобы, — Куникида-сан нахмурился. — Просто после перекура тяжко возвращаться на прежние обороты. — Понимаю, — на самом деле, Атсуши не понимает, что значит «уставать». Он, конечно, может уставать и спать, но никогда не уставал настолько, чтоб сесть и не двигаться — Зверь внутри не давал это сделать. — Когда-нибудь я точно убью Дадзая своими собственными руками. — Чт- почему? — Накаджима невольно икнул от удивления. Наставник опять что-то натворил? — Если ты думал, что я бегаю, как белка в колесе, только из-за своих дел, то ты ошибаешься, — Доппо, помолчав немного, встал, подойдя к Атсуши ближе и разглядывая бумаги на столе рядом. — До Дадзая не дозвониться, а по ощущениям его нет в комнате уже несколько дней. Все его долги приходится делать мне. Попадись он только! — Может, он задумал увольняться?.. — Накаджима посмотрел в сторону. Догадка грустна, но может быть? — Даже если так, он всё равно обязан отработать две недели, как ни крути. Принтер прекратил шуметь, и Атсуши захлопнул крышку, собирая бумаги в одно целое. — На самом деле, я несколько обеспокоен. — Куникида-сан? — услышать такое насчёт Дадзая из уст замдиректора практически невозможно. Как затмение, которое бывает раз в сотни лет, или что-то наподобие. Накаджима невольно замер, смотря прямо в глаза. — Пару дней назад я устал безрезультатно стучаться к нему и просто попросил ключи от его двери на посте охраны. Атсуши напрягся. И что же там? Чьё-то мёртвое тело? Кровавые следы? Шприцы от наркотиков? Мысленно напридумать можно всё что угодно, но парень не рискнул озвучивать догадки. Может, мёртвое тело не кого-то неизвестного, а… — Комната идеально чиста. В ней будто никто и не жил уже несколько дней. Ни одной личной вещи, ни одного свежего отпечатка пальца, — Куникида, хмурясь, поправил указательным пальцем очки. — Может, конечно, переезжает, но, зная Дадзая и его привычку рассказывать обо всех своих достижениях, что-то я сомневаюсь. Атсуши нервно сглотнул, так и оставшись стоять с бумагами в руках. Как? Он не появлялся у себя несколько дней? Но он же… позавчера был здесь… и вчера парень здоровался с ним на улице. Где тогда он ходит? Что происходит? — Не знаешь, где он? — Я… н-нет, — Атсуши даже не понимает, зачем врёт, но ему кажется, что сейчас так и нужно. В конце концов, исправиться позднее никогда не поздно. — О господи, — Доппо вздыхает ещё более тяжко. — Как только я до него доберусь… Когда в тишине кабинета негромко скрипнула входная дверь, Куникида обернулся, а Атсуши выглянул из-за него, вскинув белую бровь кверху. Строго говоря, они никого не ждали, потому увидеть кого-то на пороге было крайне странным. Теплилась надежда на сквозняк, но… — Ого, мы прямо-таки в полном составе, а? — знакомый голос зазвенел из дверей, и Дадзай-сан шагнул вперёд. — О, Атсуши, и ты здесь? Просто замечательно! — Д-дадзай-сан? Что вы здесь- — Дадзай?! — Куникида от возмущения смял лист в своей руке, и Атсуши невольно зажмурился — искать теперь эту страницу в документе, чтоб распечатать вновь… — Какого чёрта? Где ты был? — Ну всё, не нужно оваций и аплодисментов, я всё же здесь, — Осаму выставил руки вперёд, покачав головой. — Я тоже по тебе соскучился, Куникида-ку-ун. Доппо не стал кричать. Кажется, он просто был бессилен перед такой безалаберностью, поэтому просто медленно выдохнул, посмотрел по сторонам и медленно опёрся рукой с наручными часами на стол, сверкнув линзами очков: — Я просто подожду внятных объяснений. — Они здесь, всё в порядке, — Осаму, прикрыв глаза, молча сунул руку за пазуху. — Извини, что заставил тебя понервничать. Из-за пазухи Дадзай-сан достал пистолет. От выстрела разнеслось эхо, и Атсуши от неожиданности зажмурился, втянув голову в плечи и почувствовав, как шерсть на затылке встала дыбом. На его лицо что-то брызнуло, и руки невольно разжали все бумаги, что держали: перед мальчишкой Куникида-сан с простреленной насквозь головой, рухнув на колени, упал на пол, и его длинные светлые волосы в хвосте на концах окрасились в красный, попав в увеличивающуюся лужу крови. Тело накрыли разлетевшиеся белые листы. Атсуши от ужаса, не в силах ничего сказать, закрыл руками рот. — Давно хотел это сделать, — голос Дадзая разрушил тишину, когда он убрал пистолет за пазуху обратно. — Атсуши-кун, прямо-таки впервые труп видишь? — Зачем… — только и сумел прошептать парень сквозь пальцы, не отводя взгляда от тела. Он моргнул, только когда рука Дадзая помахала перед глазами. — Ч-что он… сделал?.. — Ну, так нужно было, — Осаму выпрямился, выглядя так, будто в магазин сходил, а не только убил своего напарника. — Кто-то конкретно не предполагался, но Куникида-кун просто удачно попался под руку. Не думай об этом. — Я… я не п-понимаю, — Атсуши невольно отступил на шаг назад, хватаясь за голову и смотря куда угодно, но только не вперёд. Брызги крови с его лица отпечатались на ладонях, и мальчишка смотрит на них, красные и пахнущие свежим убийством. Зрачок дрожал, и перед глазами стояла слёзная пелена. Он даже думать не хотел о том, что то, что произошло на его глазах — реальность. Он только что разговаривал с ним, минуту назад, спрашивал у него что-то про тяжёлый день… как же так? Но мозги словно встали набекрень, и с языка не сорвалось ни слова. Он чувствует, как с приоткрытого рта предательски начинает капать густая слюна прямо под ноги, и от неё он отшатывается, с силой стукнув себя руками по нижней челюсти и захлопывая её со стуком зубов. — Ага, я всё-таки был прав, — Дадзай, говоря о чём-то своём, усмехается, закинув руки за голову и не беспокоясь даже о том, что выстрел могли услышать. — Для тебя это нормально, Атсуши-кун, — и вдруг он зажмурился, улыбнувшись шире и сжав руки в кулаки: — О да, я наконец-то могу об этом сказать!.. — Ч-что нормально? — Атсуши отшатнулся в сторону, как от кипятка, и с его губ снова упала слюна. Главное — не смотреть на тело, не смотреть и не думать… — Это не нормально! — Для тебя — нормально. Не беспокойся, — Дадзай усмехнулся и, убрав руки в карманы, подопнув тело ботинком, будто до этого не мог убедиться по-другому, что коллега мёртв. — Не буду углубляться в подробности, тебе об этом наши расскажут, но как бы вкратце, чтоб ты понял… Мм, в общем, представь, что около двух лет назад одна ненасытная и условно бессмертная сущность, умеющая обращаться таким же голодным Тигром, который не прочь отобедать человечиной, умудрилась покончить с собой, и её дух каким-то образом попал в тебя. Атсуши молчал. Он не воспринимал сказанное, как что-то реальное. — Понимаешь? — Дадзай посмотрел в его глаза. — Если раньше мы не могли действовать сразу, потому что сомневались, ты ли нам нужен, то теперь настало время. Ну что, веришь? Осаму улыбался. Атсуши улыбаться совсем не хотелось. Голос в его голове кричал о свежем теле в шаговой доступности, которым можно перекусить, разум же кричал бежать. Это слишком нереально, чтобы в это верить… Парень шумно сглотнул, вытирая рукавом рот. Этого просто не может быть. — Это невозможно, — Накаджима чувствует, как у него дёрнулся глаз. — Это какой-то бред… — Да, знаю! — старший наставник рассмеялся. — Понимаю, в первый раз даже мне казалось бредом нездорового человека, но так оно и есть. Я же говорю, тебе лучше расскажут- — Нет! — слова Дадзай-сана прервались криком. Осаму только бровь вскинул, смотря на Атсуши, закрывшего лицо руками. Да, всё-таки Накаджима совсем не такой, каким был Голод: тот был кровожадным, дерзким, диким и нетерпеливым, а этот совсем мягкий добряк. Ворочается в нём его начало, но так, вяло, дохленько. Осаму только вздохнул, подойдя поближе и положив руку на плечо — Атсуши вздрогнул и вскинул голову кверху. — Зна-аю, парень, знаю, но что делать, что делать, — он треплет ладонью по белой голове. — В первый раз всегда так, хотя твой первый вариант даже не задумывался над этим, — после сказанного Дадзай вдруг обхватил по-дружески Атсуши за шею, махнув рукой вперёд и прижавшись щекой к щеке: — Идея такая: зажмуриваешься и через не хочу ешь его. Ну, или хотя бы кусаешь, а потом говоришь, как оно. Если мы правы, тебя за уши даже Кенджи не оттащит. — Не нужно Кенджи! — Атсуши в шоке оттолкнул наставника от себя, осознавая, что в принципе впервые прикладывает силу к Дадзаю, и в ужасе смотрит то на него, то на истекающее кровью свежее тело, то на окно… — Я не буду этого делать! Это же… это… — Каннибализм? Ну, если вдаваться в подробности, это не поедание себе подобных, потому что ты не человек. Нет, вернее, ты-то человек, а вот то, что не даёт тебе помереть при смертельных ранениях и тянет тебя откушать человечинки, как раз-таки нет, — Осаму задумчиво приложил руку к подбородку и пожал плечами. — Тебе стоит только попробовать, и ты сразу всё поймёшь. Или ты мне не доверяешь? — Я не… — Атсуши осёкся. До этого момента слова Дадзая он ни разу не подвергал такому глубокому сомнению, чтобы отказаться от его решений или опровергнуть его слова. Так кто же он теперь на самом деле? Откуда он всё это знает? Может, просто спятивший человек?.. Но все его слова складываются в одну логическую цепочку, против которой даже Атсуши не может поспорить. Слова Дадзая складывают в одно целое те факты, что не складывались в цепочку до сих пор. Атсуши снова шумно сглотнул. Ноги становились ватными, а руки тряслись. Почему никого нет в округе?! Парень в последний раз в беспомощности окинул пустой офис и в ужасе бросился в окно, разбивая собой стекло, отпружинив тигриными лапами от асфальта и ринувшись в сторону. Бежать подальше от этого места, бежать подальше от людей!.. В голове была одна каша, а голос в ней чеканил: «Идиот! Идиот! Дают — бери!» Это что-то невозможное. Такого просто не может быть. Может, это всего-навсего чересчур реальный кошмар? Может, Атсуши просто не может проснуться… Полуосознанно оборотень на полном ходу врезался головой в столб, и посыпались искры из глаз, когда он отлетел на метр назад, оседая на асфальт и хватая мохнатой лапой за лоб. Взгляд уставился в оранжевое вечернее небо, прежде чем мозги встали на место и голос внутри стих, и парень поднялся на руках, смотря вперёд себя. Нет, подушечки передних лап по-прежнему были в каплях крови с лица и разводах от слюны, и глаза снова заслезились — д-да как же так, да не может же такого быть, Дадзай-сан ведь не мог убить… Накаджима зажмурился, резко оборачиваясь, опасаясь, что его преследуют, и, вскочив на ноги, помчался вперёд снова. Подальше от людей, подальше от Агентства! Может, он просто сошёл с ума? Ноги донесли его до окраины, глаза же повели в сторону замороженной стройки — не думая ни о чём, Атсуши взобрался на самый верх, цепляясь когтями за леса и арматуры, не боясь упасть на штыри. Солнце мягко блеснуло в лицо, озаряя пустой бетонный этаж без стен и крыши рыжим заревом. Ветер тёплым дуновением сушил влажные слёзы и понемногу приводил в чувства, стоило восстановить дыхание и в отчаянии, поджав губы, сесть на самый край, свесив лапы книзу, в бездонную пропасть двенадцатого этажа. Каша в голове превратилась в бездумный пустырь, и ни одна мысль не вязалась с какой-либо другой. Хотелось полагать, что происходящее его не касается, но, повинуясь колющему холоду внутри, оборотень закрыл лицо и голову своими большими белыми лапами, убрав когти, и уронил подбородок на грудь, ссутулившись. — Что, парень, несладко тебе? — Мягко сказано… — Атсуши не открывал глаз, нервно сглотнув. — Я даже не хочу думать, что всё, что я сейчас увидел и услышал, может быть правдой. — Понимаю. Но, знаешь, во взрослой жизни приходится со многим мириться. Особенно если ничего против сказать не можешь. — Я… нет, нет, не может же быть так… — Атсуши тяжко вздохнул. — Эти два коротких года я думал, что я могу жить нормальной жизнью, и это даже при том, что я оказался жутким зверем, неравнодушным к человеческому мясу. Несмотря даже на это, меня не отвергали! — Хочешь сказать, они твоя семья? — Я не… нет, я не осмелюсь назвать их моей семьёй, — парень медленно убрал лапы от лица, смотря на большие розовые подушечки, вымазанные в крови. — Я всё-таки сирота. Да и… я могу навредить им всем, а Куникиду-сана… убил на моих глазах Дадзай-сан, — тут Атсуши помолчал. — Имею ли я право? — Мхм, значит, под удар всё-таки попал тот блондин с фетишем на идеализм… ну, парень, в жизни бывает многое, и повороты такие тоже случаются. Не думал ли ты когда-нибудь, что «семья», которой ты можешь навредить и от которой отличаешься, может быть вовсе не твоей? Ну, знаешь, что-то вроде перевалочного пункта. — Не моей?.. — Накаджима осёкся, о чём-то задумавшись, и вдруг повернул голову в сторону, наконец обращая внимание на хозяина второго голоса. От неожиданности оборотень вскочил на ноги. — Накахара-сан?! — И десяти лет не прошло, когда ты наконец додумался обратить внимание, — знакомый хриплый голос сбоку вынудил вздрогнуть и повернуться в другую сторону: у вертикальных перекладин, которые должны были служить опорой будущей крыше, стоял, скрестив руки, «тёмная лошадка» Акутагава-кун, хмурясь куцыми бровями. — Голод соображал быстрее. — О, а я уж думал, когда узнаешь, — Чуя выпрямился, сидя всё это время рядом, спустив книзу ноги, и сдвинул шляпу с глаз, когда солнце перестало светить в лицо. — Что, Дадзай тебе весь мир с ног на голову перевернул? Атсуши не решался ничего спросить, хмуро смотря то на Рюноскэ, то на Накахару-сана. Напарник Дадзай-сана встал на ноги, отряхнув полы плаща. — Неудивительно, что Гордыня предполагал такую твою реакцию. Все люди одинаковые, — Чуя вздохнул, пряча руки в перчатках в карманы. — Не слишком ли рано ты раскрываешь его имя? — мягкий женский голос за спиной вынудил обернуться, и в его обладательнице Атсуши узнал владелицу Золотого Демона. Кажется, мм… Озаки Коё-сан? — Всё равно скоро узнал бы, чего тянуть, — Чуя, отвечая, пожал плечами, и, когда под взгляд Накаджимы попала четвёртая фигура, всё это время стоявшая с другого края крыши, куря и не издавая ни звука, мальчишка почувствовал себя в ловушке. Знакомых людей, но всё-таки в ловушке. — Не бойся, мы пришли просто поговорить. Итак, что тебе уже рассказал Дадзай? — Я не понимаю, что происходит, — Атсуши, разъяснив себе, что жалеть себя сейчас совсем не ко времени, встал на лапы, выпустив когти передних и готовясь к атаке — на всякий случай. — Что вам всем от меня нужно? — Такое чувство, будто Гордыня рассказал ему ровный ноль информации, — седовласый Рюро, не раскрывая глаз, выпустил изо рта дым. — Парень слишком растерян. Накахара раздражённо глянул на часы, словно о чём-то вспомнив. — Да где же тебя носит, упырь несчастный… — он поглядел куда-то в сторону, пока Атсуши, среагировав на голос, глянул на него самого. — Ну-ну, явился. Угадал даже то, что опоздает на девять минут. — Эй, ну-ка! Апорт, мальчик! — раздался звонкий голос со спины, и Накаджима, развернувшись и сузив зрачки, инстинктивно схватил зубами что-то, что летело точно в его лицо. Что-то мягкое хрустнуло в клыках, и Атсуши замер с расширенными глазами, невольно рухнув с ног на хвост. Твою мать… — О господь всемогущий, я думал, я наконец-то умру, пока буду сюда подниматься… Дадзай стоял на самом краю лестничного проёма, тяжело дыша и упёршись ладонями в колени. Пешком с первого на двенадцатый, ещё и бегом, не доставляло удовольствия даже ему, бессмертному существу без сердца. Его руки были в крови, как и край светлого пальто. До этого момента он даже не задумывался, как тяжко ломать человеческие кости! Особенно канцелярским ножом, потому что он единственный был в шаговой доступности. Но это стоило того: пристанище Голода под именем Накаджимы Атсуши в ужасе пыталось разжать собственные челюсти руками, но истинный Голод, проснувшийся внутри, не давал этого сделать, отчаянно сжимая зубами человеческую руку с часами на запястье. Оставалось лишь наблюдать. Гордыня только-только отдышался, пока светлый оборотень с фиолетовыми глазами наперекор собственному телу терзал человеческую плоть и ел её вместе с костью, измазав лицо — как всегда — в крови и в последний момент с пренебрежением на морде вытащив когтями застрявший в зубах ремешок часов. Как, оказывается, много времени требуется, чтобы заставить носителя гомункула-зверя вкусить человеческого мяса! Зато их соплеменник наконец-то с ними. — Ты ещё пол оближи, животное, — Акутагава, устав наблюдать, подошёл и схватил Атсуши за волосы, резко поднимая кверху. Сверкнув сиреневыми глазами, оборотень оскалился и рывком едва не вцепился в руку Рюноскэ, но Зависть, наученный опытом, вовремя её отдёрнул. — Даже не знаю, кто меня раздражает больше: недалёкий кот-людоед или человеколюбивая тряпка. — Я не погнушаюсь в следующий раз сожрать тебя, если будешь лезть рукой к моей еде, — низко рычит злой Атсуши, и видно, как темнеет шерсть на его лапах. — Пошёл прочь. — Ах, как я скучал по нашему домашнему коту, — Гордыня иронично всплеснул руками. — Теперь можно и перестать это делать. — С возвращением, кот, — Гнев прошёл мимо, потрепав парня по белой голове с чёрной полосой, и Голод только утробно зарычал, но не дёрнулся укусить. — Слава всему сущему, этот цирк можно закончить. — Сколько вас не видел и не видел бы ещё столько же, — прорычал Голод, потирая голову и вставая на ноги, ступая когтями на циферблат брошенных на бетон наручных часов. — Жаль, что я не- Но парень вдруг упал, когда его колени подкосились, и схватился лапами за голову. Шерсть, словно чешуя хамелеона, начала белеть, а лицо исказилось в гримасе страха. — Ч-что это было… прочь из моей головы! — знакомый голос Атсуши вновь прорезался из глотки. Сестрица Похоть, вскинув бровь кверху, присела на корточки, сложив руки на колени и присмотревшись внимательнее. — Я… о боже… — парень, поднявшись на колени, начал тереть пальцами свой язык, боясь закрыть рот. — Я только что съел человека… — Разве так должно быть? — Коё глядела прямо на парня, в ужасе глянувшего ей в глаза. — Не нужно паниковать, юноша. — Но я же! — в какой-то момент тигриная лапа резко отодвинулась в сторону и с размаху врезала по лицу Атсуши пощёчину, когда как его глаза поменялись на глубокий фиолетовый: — Не я же, тряпка! Хватит ныть, я за это время слишком много наслушался твоих жалоб и твоей сердобольности, чтобы терпеть это сейчас, — парень зажмурился, схватившись за ушибленную щёку и встав на ноги, встряхнув головой — глаза снова стали жёлтыми: — Ты только что съел руку убитого человека моими зубами! — когда одна из лап снова попыталась ударить, Атсуши вовремя убрал голову в сторону, прежде чем его глаза снова потемнели: — Ага, а ещё это была не просто рука, а рука твоего драгоценного коллеги Куникиды или кем он там тебе был. Со своими правилами и распорядком дня уже в печёнке засел, — второй лапой Атсуши, отступив назад, хватает неподконтрольную ему первую, и хмурится, светлея взглядом: — Не смей даже произносить это имя своим поганым голосом! Уйди уже из моей головы! — первая лапа выпустила когти, и сам Атсуши вцепился зубами во вторую, её сдерживающую, сменив цвет глаз: — Если бы я мог, я бы давно и с радостью покинул твоё несчастное тело, но я не могу, поэтому подчинись мне и не рыпайся! Накахара наблюдал за этим спором одного человека с самим собой максимально уставшим взглядом, Дадзай стоял рядом, склонив голову к плечу, Коё подошла ближе, нахмурившись, Акутагава давно отошёл подальше, даже не смотря в сторону вернувшегося соплеменника, Хироцу же неспешно вышел вперёд, не выпуская сигарету из пальцев, а пальцами второй руки касаясь лба на секунду замершего Атсуши: взрывной волной парня снесло в сторону, ударило спиной в арматуру, не дав слететь с края высотки, и уронило на бетонный пол. Глаза остались жёлтыми — прикосновением господина Лени Голода ненадолго вышибло из колеи, и Атсуши остался один. Придя в себя, он тут же сел, глядя на свои лапы. Правая не намеревалась замахнуться, разум не мутнел. Он лишь с непониманием и страхом поглядел вперёд, не рискуя двинуться, пока к нему не подошёл Накахара-сан, протянув руку в перчатке. — Ну, что, теперь выслушаешь нас? — Накаджима боялся и слово проронить, потому его подняли за плечо, поставив на ноги. — Именно поэтому мы и здесь. Чтобы ты не поссорился сам с собой. Шли в молчании. Не желая тратить время на спуск, Акутагава попросту спрыгнул с края вниз, полагаясь на Расёмона, Чуя пошёл вперёд, спускаясь по лестнице (хотя, конечно, мог бы точно так же спрыгнуть, тормозя гравитацией, он просто не доверял Дадзаю), Накаджима молча шёл за ним и поглядывал через плечо на абсолютно расслабленного старшего наставника, который, кажется, не был человеком, и замыкали строй Коё-сан и Хироцу-сан, выглядя максимально спокойно. Единственным, что успел сделать Атсуши — поднять с пола разбитые наручные часы, не осмелившись их оставить. — Получается… получается, всё это время во мне жил монстр? — негромко спросил оборотень, когда двенадцать этажей были преодолены. — Не совсем, — Чуя покачал головой, не оборачиваясь. — Он просто дикий, как животное. Ты привыкнешь к нему. — Привыкну… то есть, он со мной навсегда? — Это уже Отец будет думать, как вас разделить. — Отец? — О-о-о, точно, ты же ещё толком с ним не знаком! — зазвенел позади Дадзай, хватая за плечи и встряхнув. — Он тебе поди чай предложит, зуб даю, пока нас всех выпроводит. — Я твой зуб сейчас выбью, если не перестанешь сбивать парня с панталыку, — Накахара вдруг оскалился, остановившись, резко вытянув руку вперёд и схватив напарника за шкирку, бросив по лестнице вперёд. — Шагай, иначе до офиса пешком пойдёшь! Осаму бы рад возразить, да Чуя не лыком шит, чтоб легонько подтолкнуть в спину: он со всего маху швырнул его по прямой, чтоб если не упал, то точно сбежал на несколько ступеней дальше. Он что-то обиженно сказал, но Накахара не обратил внимания. — И как только умудрился дров не наломать за всё это время… — Чуя вздохнул, убирая руки в карманы и кивая Атсуши, мол, идём. — Надеюсь, ты не был о нём шибко хорошего мнения, иначе разочарование будет грандиозным, но другого варианта просто не было. Накаджима по-прежнему видел в Дадзае всё того же наставника, но теперь не мог смириться с мыслью о том, что тот так легко убил коллегу. Куникида-сан… счастливого пути. Парень сжал часы в лапе, стараясь не треснуть их ещё больше. — Другого варианта? — голос у Атсуши негромок. — То есть… на поиски того, что заточён во мне, вы могли отправить кого-то другого? Не Дадзай-сана? — В теории — да. Того же Акутагаву, например, или Коё-сан с Хироцу-саном, но колесо Фортуны имени Отца указало на Дадзая. — А почему не Вы, Накахара-сан? — Ага, разбежался, — Чуя цыкнул сквозь зубы, ступая наконец на землю и останавливаясь, пропуская сестрицу Похоть и господина Лень вперёд, к чёрному фургону, припаркованному в тени деревьев. Накаджима, всё ещё пребывая в прострации, остался с Чуей. — Чтобы при одном моём появлении они открыли по мне огонь? — Накахара-сан, люди ведь не стреляют просто так. — Да ну? — Чуя наклонился, сняв шляпу: на правом виске между рыжих прядей красовался белый шрам от входного отверстия пули, которое, кажется, прошло голову насквозь… Накаджима невольно закрыл лапой рот. Накахара-сан тоже… не человек? — А это тогда что? — Боже, как это произошло? — Уже и не помню, — Чуя отмахнулся, возвращая шляпу на голову обратно. — Но, когда я сую туда карандаш, я вижу Иисуса. — Чуя-я! — раздался голос в стороне. — Если ты не сядешь за руль, поведу я! — Даже не смей притрагиваться к рулю, ходячая ты катастрофа! — Накахара оскалился, нахмурившись, и его голубые глаза ярко сверкнули, когда он погрозил кулаком. — Хоть пальцем тронешь — убью! Чуя побежал к машине, у которой уже стояли все трое, а Дадзай-сан сидел прямо на чёрном капоте. Накаджима стоял, смотря вслед. Наверное, такие дни в своей жизни люди называют точками, с которых полагается начать всё с чистого листа? Парень вздохнул; сил горевать не было. Убрав разбитые часы в карман, он посмотрел на свои лапы, встряхнув ими и обращая их обратно руками. Мог ли он когда-нибудь подумать, что когда-то его жизнь так круто перевернётся… может, ему следовало умереть где-нибудь в канаве и не бороться за жизнь в детском доме? Когда ему показалось, что в голове раздалось рычание, он зажмурился и поспешил к фургону: терять ему всё равно больше нечего. Да и, в конце концов, если Накахара-сан, Дадзай-сан, Акутагава и остальные такие же, как он, то, может, оно и к лучшему, что он среди них? Подходя к машине, Атсуши увидел, как Чуя ногой выпихнул Осаму с переднего сидения, махнув Накаджиме рукой, мол, садись. «П-простите, Дадзай-сан», — только и промолвил он, помогая наставнику подняться, сам неуверенно заходя в салон и закрывая за собой дверь. Как он мог видеть на протяжении всей дороги, Рюноскэ ехал на крыше фургона, закинув ногу на ногу.

Ну вот, назад пути уже нет. Осталось ознакомиться лишь с тем, что ему подготовил жизненный путь.

Тёмное здание в центре города выглядело отдалённо знакомым: Атсуши уже несколько раз видел его, пробегая мимо. Выходит, такое приметное место стало основной базой тех, кого скрывает покров ночи? Умно. Если хочешь что-то спрятать, положи это на видное место… Фургон съехал на подземную парковку, освещённую жёлтыми фонарями, и, когда Накахара-сан заглушил мотор, все, включая Атсуши, выгрузились. Парень чувствовал себя белой вороной, но Дадзай позвал за собой, да и лифт не закрывался, пока Накаджима не ступил на железный пол. Дверьми едва не прищемило хвост, и Атсуши в последний момент выпрямился, оставляя в щели несколько белых шерстинок. Рюноскэ только глаза закатил: «Неудачник». Атсуши нахмурился, огрызнувшись: «Сам такой». Лифт, казалось, ехал вечность. Складывалось ощущение, что они поднялись уже гораздо выше неба, но наконец кабина остановилась, а двери распахнулись: длинный коридор с красным ковролином, панорамные окна, сквозь которые видно весь сумеречный город. Атсуши невольно зацепился взглядом за открывшийся вид, подойдя ближе и глянув вниз, пока чёрная лента Расёмона, обвив за пояс, не дёрнула за собой, чтоб не отставал. Он рыкнул в ответ, но от Акутагавы молча исходила тёмная аура ненависти, пока оборотень шёл рядом. Длинный коридор заканчивался большими дверьми, которые распахнул Чуя и пропустил каждого коллегу вперёд, замешкавшемуся Атсуши кивнув, мол, проходи. Накаджима невольно втянул голову в плечи, оглядываясь по сторонам и тихо, как кошка, заходя внутрь. Двери закрылись, погружая помещение в кромешную темноту, пока её не нарушил мягкий голубоватый свет — Накахара держал в руке бинты Дадзай-сана с одного предплечья, и какого же было удивление Атсуши, когда он увидел, что наставник… светится? Вопросы застряли в глотке: загорелась мягкая жёлтая лампа в глубине помещения — кресло с высокой кожаной спинкой развернулось, и с него встал сам Мори-сан, улыбнувшись. Выходит, Фукудзава-доно не зря его опасался? Мори-сан не простой босс Мафии? — Наконец-то, — мужчина негромко хлопнул в ладоши, подходя ближе. Коё-сан и Рюро-сан отошли в стороны, распахнувшего руки для демонстративных объятий Дадзая утянул в сторону Чуя, закатив глаза, Рюноскэ встал у дверей, скрестив руки на груди, и только Атсуши остался на месте. Тёмные волосы, собранные в короткий хвост, слабая щетина, тёмные глаза, красный шарф, чёрное пальто, белые перчатки — босс якудза не меняется, всё также статен. Накаджима поднимает взгляд, когда Мори становится напротив, заложив руки за спину. — Добро пожаловать домой. — Домой?.. — Голод ещё не вернул тебе воспоминания? — Мори вскинул тёмную бровь, вопросительно смотря Атсуши в лицо. Тот потёр плечо, отрицательно покачав головой — стало быть, если он не понимает, о чём речь, значит, ничего ему не вернули. — Ладно. Могу ли я с ним сейчас поговорить, Атсуши-кун? — Вы знаете моё имя?.. — Его Лень оглушил, чтобы не буйствовал, — Дадзай уселся на край длинного стола, вытянув одну ногу и закинув вторую на первую. — Вы бы видели, как Атсуши дрался с самим собой! — Голод вредил своему новому телу? — Мори, посмотрев на Дадзая, снисходительно поглядел на Атсуши, и, хотя Накаджима ни в чём не был виноват, он почувствовал, как внутри него что-то испуганно сжалось, будто боится даже не он сам, а монстр внутри него. На лицо Мори упала тень, прежде чем он развернулся к мальчишке спиной. — Когда он осмелится вернуться, я поговорю с ним с глазу на глаз. Мори подошёл к окну, поглядев на город и скрестив руки на груди. Краем глаза Атсуши заметил, как Коё-сан села на подлокотник кожаного дивана, Хироцу встал позади него, а Чуя сел прямо на диван, прикрыв глаза и соединив руки на коленях пальцами к пальцам. — Наверное, ты не понимаешь, что к чему, — начал Мори, поглядев на Атсуши, и указал рукой в белой перчатке на один из стульев подле длинного стола, легко улыбнувшись. — Прежде чем я всё тебе расскажу, будь добр познакомиться с моими ребятами. Лень, известный тебе под именем Рюро, — Накаджима, держась одной рукой за плечо, тут же глянул на седого мужчину, никак не отреагировавшего на собственное представление, — Похоть, или же уважаемая нами Коё, — женщина прикрыла розовым рукавом рот, и Атсуши невольно подивился: так что они имели в виду под настоящими именами… — Зависть, с которым ты знаком как с Рюноскэ, и Гнев, Чуя, — Акутагава только хмыкнул, отвернувшись, а Накахара махнул рукой. — И, конечно же, Гордыня, твой наставник и верный друг на протяжении этих двух лет, — почему-то именно на представлении «Дадзай-сана» у Атсуши внутри похолодело. Складывалось ощущение, что мир, в котором он жил, был всего лишь жалкой подделкой, об изнанке которой он ничего не знает, но может узнать, попав за её кулисы. — Фукудзава Юкичи, больше известный тебе как директор Агентства, был самым первым, кого я создал, — Мори на этом вздохнул, и на этом сердце Атсуши пропустило удар, а с губ сорвалось невольное «что?» — Мы его знаем под именем Алчности. А в тебе скрывается последнее моё создание, которое ослушалось моего приказа и пропало на несколько лет, прежде чем мы обнаружили его пристанище в твоей голове. Наверное, ты уже мог понять, что это Голод. Вся жизнь постепенно складывалась в одну картинку. — Конечно, воспринимать это тяжело, — Мори, отойдя от окна, вернулся к креслу, сев в него и упёршись локтями в стол, сцепив пальцы рук между собой и положив на них подбородок. — Присаживайся, Атсуши-кун, — Накаджима сглотнул, неуверенно отодвинув один из ближайших стульев и покосившись на остальных, чьи глаза не по-человечески засветились в темноте. — Мой рассказ будет долгим, но, я надеюсь, ты всё поймёшь. Готов ли ты меня выслушать? Атсуши осёкся, сев на самый край и поглядев в пол. — Я… э… — в неловкости он потирает шею. — Если ты не хочешь, я могу предложить тебе альтернативу с уничтожением определённых кусков твоей памяти и извлечением из тебя Голода. Правда, я не обещаю, что всё пройдёт гладко, — Мори внимательно и выжидающе смотрит, не сводя с парня глаз, ожидая ответа. Накаджима поглядел на «Дадзай-сана», на «Накахару-сана», на «Акутагаву», поглядел в окно. С одной стороны, готов ли он расстаться с прежним течением жизни за этим стеклом? А с другой… будет ли она после этого прежней и сможет ли он ужиться среди людей? Атсуши помолчал, поджав губы, а затем глубоко вдохнул, посмотрев вперёд, прямо в глаза Мори. — Я готов.

неужели вы не знали, что все мы быть можем чем-то бóльшим?