Одержимость

Это что, чулан? Старк решил вырастить себе Гарри Поттера? — Стив, да какого черта? — шипит Барнс, затолканный каким-то чересчур сосредоточенным Роджерсом в тесную и темную клетушку. С тесным и темным у Барнса отношения не очень, если только это не платье Вдовы, под тканью которого отчетливо видно, какого белья на ней нет. Впрочем, это уже далеко не начало вечера, и она вполне могла уже где-то его оставить. У Роджерса крепкая хватка, нервный излом челюсти и нехороший взгляд: поплывший и одновременно решительный, сумасшедший. И Роджерс запихнул Джеймса в этот чулан, как мягкую игрушку в шкаф, и сам ввалился следом, подперев дверь собственными плечами. И ответа от него — хрен. Барнс разглядывает с беспокойством очень темные, осоловелые глаза; взгляд у Стива мечется, чего за ним никогда не водилось. И это начинает всерьез нервировать: что случилось — непонятно совершенно. И за запястье до сих пор держит, как припаянный. — Стив? В ответ тот поднимает наконец взгляд в глаза, отпускает медленно, как через силу, руку, вздыхает сипло, рвано, но очень тихо. И смотрит. Долго, молча. И взгляд как у смертника. Этот взгляд почему-то замедляет дыхание, а пульс подскакивает, сердце как будто рвется в горло. Стив качается вперед, вплотную, упираясь лбом Джеймсу в плечо, вскидывает руки, хватаясь за полы рубашки, царапает галстук и медленно оседает вниз. На пол, коленями бьется, вминаясь пальцами в джеймсову поясницу, вжимаясь лицом в пах. Барнс застывает, со вскинутыми в недообъятии руками, напрягается всем телом, в ожидании ... чего? Он ждет удара, щелчка фотокамеры, смеха Золы из-за стекла криокапсулы, или что Стив растает сейчас, стечет с тела какого-нибудь оборотня, как краска. Чего угодно, любого бреда, только не... Он слышит с трудом, через пожаровый гул крови в ушах: /Останови меня, останови меня, Бак, — горячим влажным шепотом в правое бедро, — я прошу, если ты не...скажи, останови меня, я сам не смогу потом, пожалуйста, Баки, скажи/, — и притирается лицом к телу, как животное, и мнет руками бедра, и просит, просит невозможного. Потому что к дьяволу все. Барнс не знает, как ответить, в миг разучившийся говорить, так что он, дрожащими от накатившего, застоявшегося желания пальцами, расстегивает ремень на брюках. Стив реагирует медленно. На звук ли, или на скольжение тисненой жесткой кожи по щеке — неясно. Но он вскидывает больные глаза и взгляд у него такой, что только немного не достает до сердечного приступа. Это было бы очень обидно и глупо — сейчас умереть. — Баки? — только движение спекшихся губ, ни следа звука. Оно оглушает. И Барнс не может даже улыбнуться, не может ответить: /Да, я хочу тоже, так же как ты, давно, Стив, сильно, с ума схожу, как хочу, пожалуйста/, он может только смотреть. И едва не едет крышей взаправду, когда глядит, как Роджерс, подрагивающими пальцами выталкивает из петли пуговицу у него на брюках. И как разводит молнию, опустив взгляд, закусив губу, почти не дыша. Барнс сцепляет руки в замок за спиной, боится сейчас спугнуть движением, надавить слишком сильно, сжать, заставить. Стив взглядывает в глаза, ловит отсвет тусклой лампочки на расширенный зрачок, ловит Джеймса на пьяный, оторопело-восторженный взгляд, остановив пальцы на кромке узкой резинки трусов. Он трет подушечками пальцев кожу над резинкой, гладит, едва прикасаясь, и размыкает губы — снова ни звука — отчетливое, округлое ‘пожалуйста’. Джеймс моргает, не может ни кивнуть, ни ответить, только облизывает ссохшиеся губы. Он чувствует жар стивова дыхания головкой члена. Это неимоверное мучение. Роджерс тянется вперед и прижимается жарким ртом к стволу, прямо через тонкую ткань, трется кончиком носа по контуру, всей щекой. Откуда в нем эти звериные жесты, откуда в нем этот вымученный болезненный вой, слышимый отчетливо в тихом дыхании? Стив трется о пах Джеймса, сходя с ума от невыразимой отчаянной радости, что ему, похоже, можно, разрешено, и вот так губами прижаться сквозь ткань — можно тоже. Звериный принцип пометить собой свое, с ним работает наоборот — он метит Барнсом себя. Была бы его воля, он бы влез ему под одежду, под кожу, в себя бы пустил. И он смотрит вверх, Барнсу в лицо, и его глаза, из-за скудности освещения кажутся черными, и вот так — в черном, с этим взглядом бездны, тот сверхъестественно красив. Стива это околдовывает, привораживает, накрепко, насмерть, а он только рад. И он тянет вниз резинку белья, вместе с брюками, тем медленнее, чем острее нетерпение. Он боится не успеть и боится поторопиться. Ошибиться, налажать. Он все еще не уверен, что Баки понял его правильно, хотя вот уж неправильно понять его действия нереально вообще, но, черт, он не уверен, ему бы веское подтверждение. Только какое. Знать бы. Он смотрит, как Барнс закусывает губу, как сглатывает медленно, сбивая на мгновение идеальную геометрию галстучного узла и воротничка рубашки. Чертова рубашка, так с нее вынесло. Ни при чем рубашка, на самом деле, вынесло — с Барнса. С усилием, /господи, почему так сложно/, Стив отрывает пальцы от горячего гладкого бедра, и тянется Джеймсу за спину, к сцепленным напряженным рукам; гладит по запястью, только чуть прихватывая, тянет на себя, к лицу. И льнет к ладони, лбом и щекой, губами /пожалуйста, ты не остановил меня, позволь мне/. У Баки темнеют глаза. У Стива темнеет в глазах, потому что пальцы под его губами напрягаются. На секунду страшно, что ударят, но нет, конечно, нет — гладят по щеке, ласково и тяжело, повелительно, обводят висок, бровь, и вся ладонь ложится на темя жарким весом, пальцами к затылку. И Стив только от этого едва не кончает, стонет коротко, несдержанно. Он ведь еще не начал, ему бы все равно не помешало, но было бы обидно. Он смотрит вверх, из-под руки, как на короля, и от этой мысли дрожит что-то в позвоночнике. Гордыня агонизирует? У его короля непроницаемые нечеловеческие глаза, почти пугающее выражение жесткого лица и страдающий изгиб яркого скульптурного рта. Стив очень надеется, что этого больше никто никогда не увидит. Он будет единственным. Он будет очень стараться. Джеймс размыкает губы, облизывает медленно, как заторможенно, нижнюю. И почему-то это работает как стартовый выстрел, как толчок в спину. Стив почти кидается вперед, вплотную, вжимается мокрым открытым поцелуем в бедро, одним движением стаскивая белье до колен, ловит член в ладонь и едет крышей моментально от нежности тонкой кожи, от жгучего ужаса сделать что-то не так, больно или неприятно, потому что он знает силу своих рук и впервые за долгое время не уверен в том, что сможет ее контролировать. Поэтому он жмется губами, пальцами еле касается, отгибая ствол на себя. Лижет, по всей длине, плоско и мокро, пытаясь сразу запомнить вкус, и обцеловывает головку, зализывает под ней, и стонет в голос от собственных действий, от того, что тело Баки отзывается. Отвечает жарко: нажатием пальцев под затылком, дрожащим напряжением бедер под ладонями, вибрирующим низким стоном, неритмичным дыханием, толчками пульса в язык. И вылизав, до мокрого, пах и тяжелые яйца, и член по всей длине, он, повинуясь нажиму ладони, накрывает ртом головку, натягивается, и пропадает весь, концентрируясь в губах и на языке, и остального Стива больше нет, потому что остального Стива сейчас не нужно. Барнс давится собственным стоном, бьется затылком в стену, зажмуриваясь, разрываясь между желанием: чтобы этот момент длился вечно или кончить прямо сейчас, чтобы сразу начать сначала. У Стива неприлично красивые губы, сами по себе, один взгляд на них рождает мысли о поцелуе, как минимум. Но сомкнутые вокруг члена...это убийственно. У Стива убийственно потрясающий рот. На деле, Стив этим ртом умеет только болтать, но сейчас это неважно абсолютно. И Джеймсу, еле держащему себя в руках, страшно даже представить, что будет, когда Роджерс научится. Потому что тот старается, с такой искренней самоотверженностью, с таким незамутненным восхищением и желанием, что это едва не сбивает с ног. Барнс смотрит на его лицо, на след от вечной складки между бровей, на длиннющие густые ресницы, дрожащие мелко, на еле различимые в полумраке пятна румянца на щеках, на яркие губы, ласкающие его член. И как бы все, можно сходить с ума. Можно сходить выпить или самоубиться. Или прямо сейчас умереть от телесного голодного восторга. Джеймс гладит его затылок, чуть прижимая под линией роста волос, подсказывая ритм, и задней мыслью благодарит Вселенную, что Стив не открывает глаза. Джеймс бы не выдержал. У Роджерса опыта нет — это заметно, правда, технически — разница огромна, но. Ни за что, даже на сотню самых опытных любовников в мире, Барнс не променял бы стивов несмелый/неумелый, жадный, роскошный рот. И потом, после, когда он сам встанет перед Роджерсом на колени, с целью вернуть должок, он поклянется, что останется у Стива первым и последним, единственным. Он сам научит его всему, и научится сам тому, что нравится Стиву. И очень-очень-очень долго не выпустит его из постели. И...ох, черт. Роджерс стонет горлом, и этот придушенный звук пронзает вибрацией до самого крестца. Джеймс сжимает пальцы в светлых волосах и Стив подается ближе, насаживается, почти касаясь носом волос в паху. Глубоко. Так. Невыносимо. Глубоко. И Барнс выводит левую руку из-за спины, медленно, аккуратно прикасается к стивовой шее, прижимает ладонь к кадыку, угадывая тонкими сенсорами очертания собственного члена, загнанного в глотку. И Стив в ответ стонет громче, вжимается горлом в металл, вцепляется сильными пальцами в бедра. И Джеймс срывается, толкается в тесное/горячее/влажное быстро и мелко, не убирая ладони с вспотевшей шеи, не отпуская зажатых в кулаке волос. И Стив берет послушно, держит, терпит, такой замечательный для Барнса, и распахивает глаза. Мутные от слезной пленки, темные, голодные, безумные. Джеймс кончает, как по щелчку, в момент — от этого взгляда. И его хватает только на то, чтобы прогладить ладонью вниз по горлу, вытягивая член, чтобы его старательный любимый Роджерс не подавился. Но тот тянется к члену, лбом упираясь в бедро, устало и ломко, но вылизывает снова, и ствол и головку, и если он не прекратит сейчас, они вообще не выберутся из этого чулана. Барнс наклоняется, подхватывает тяжеленное тело подмышками, прижимает к себе, на ноги поднимает бережно и медленно. Стив утыкается лицом в шею, и его ощутимо трясет. И Джеймс шлет нахер все, что не Стив Роджерс, и целует его в висок, и в щеку, и в переносицу. В губы ему впивается сам Стив, с хриплым выдохом, с сорванным Бакибакибакибаки. И он разворачивает их вдвоем, двумя шагами на месте, прижимает Роджерса к стене, там, где прислонялся сам. И опускает ладонь на ширинку брюк, прихватывая стоящий колом член, шепчет в губы: — Постоишь так немного, детка? И опускается на колени.