Чёрным по белому

Августовские сумерки поудобнее устраиваются на купах прибрежных деревьев, пахнет влажно, свежо и сладко. Пока мать не видит, Алиса крадет у нее из пачки сигаретку и убегает в коридор, чтобы та не видела, как на лбу дочери начинают пробиваться небольшие востренькие рожки. — Мам, я на велике! — сообщает Алиса и быстренько выметается из дома. Через два годика раскроет, что покуривает (а может и перестанет к тому моменту), но пока что им с папой лучше не знать. Так Алисе кажется, во всяком случае. Рожки потихоньку уменьшаются. Главное потом, когда вернется домой, не показываться на глаза родителям какое-то время. Облака совершенно акварельные, щедро нанесенные широкими мазками всех оттенков синего. Алиска не берет велик и решает пройтись. «А вдруг…» (У нее все «а вдруг», года два уже «а вдруг»). Чтобы судьба или любые другие силы, отвечающие за закон подлости, не заметила, что Алиска чего-то ждет, она закладывает сигарету за ухо. Она не хочет, чтобы кто-то видел ее курящей, поэтому теперь, когда табачное изделие маячит на видном месте, кто-нибудь точно должен ей повстречаться. Впрочем, обычно эта тактика не работает, но Алиска упорно продолжает. А что ей еще остается? Она шагает по направлению к променаду. Акварель, акварель, акварель. Чернильные контуры леска вдали. Аспидные волночки — ребра моря. Желточные вкрапления круглых фонарей по контуру дороги. Где асфальт, где дощечки. Августовский вечер живет: носятся велосипедисты, снуют собачники, выгуливая питомцев; неухоженные подростки практикуют социализацию в компашках пестрого состава, мамочки с колясками и бабульки с подружками прогуливаются у моря. Тут и там загораются ауры, легонько разбавляя тревожный свет фонарей. У деток в колясках свечение очень слабое и умиротворенное, у мам бледное и как будто уставшее. Подростки обладают грязно-желтой аурой, и почти у всех у них полукруглые востренькие рожки. Бабульки самые интересные — у них во внешности закрепились основные черты их личностей, которые были им наиболее присущи в течение их долгих жизней. Божьи одуванчики поголовно без шляпок и платков, потому что не дотягиваются и не могут накинуть убор на огромную гриву пушистых, седых волос. Некоторые старушенции сверкают вампирскими клыками, а иные настолько ретроспективны, что имеют глаза на затылке. Все эти люди ненароком давят улиток. Улитки выползли из прибрежных зарослей на вечернюю сырость, и велосипедисты нещадно ездят по ним, мамочки протаскивают коляски по ним, прохожие случайно наступают на них. Алиске их жалко, и она приседает на корточки поотбрасывать улиток обратно в высокую траву. — Это явно направление, обратное тому, куда вы собирались, но хоть не на тот свет, друзья мои, — бормочет она, продвигаясь на корточках же вперед и бросая улиток туда, откуда они явились. Алиса совсем забывает про сигарету, может, потому она и срабатывает. Еще далеко не все улитки спасены, но у Алисы затекают ноги, и она решает на время приостановить миссию, чтобы размяться. К тому же это, должно быть, выглядит странновато. Она хочет дойти до пляжа, но за все это время продвигается метров на двадцать. К лучшему ли, к худшему ли, что она таким образом задержалась, но вот Алиса разгибается и оглядывается, и сердце ее пропускает удар. В глазах темнеет из-за секундного недостатка кровоснабжения. Рожек как не бывало. «Уймись-уймись-уймись!» Аура зеленая, спокойная — ничего кроме — о чем-то мирно говоря со своим спутником, вдоль моря идет Р. Идет, идет, идет. Здесь и сейчас. И без того целебный в своей красоте и травяном аромате августовский вечер превращается совсем в волшебный. Тревожные фонари обращаются в сказочные, мир для Алиски становится мягким как молоко и шёлк, в памяти все прекрасное, родное и зовущее прошлого меркнет, а будущее — не имеет значения. Важна лишь эта минута, в которую Алиска чувствует, как натягивается и становится тесной ее кофта — одежда не предусмотрена для крыльев за спиной. Он замечает ее и узнает. Улыбаясь подходит поздороваться. — Привет, — бодро говорит она и хочет на месте провалиться, потому что ей кажется, что любая ее реплика корява, тяжеловесна и создает о ней впечатление гриба или какой-нибудь инфузории туфельки. — А это что, Элисон, — дружелюбно говорит Р., протягивая руку и поддевая сигаретку у нее за ухом. Алиса густо краснеет, злится на себя за такую детскую реакцию и пытается выдать в ответ что-то симпатичное. Р. видит, что ей неудобно, и быстренько сменяет тему, и за это она его любит, любит, любит, а может и не за это, и она вообще не знает за что. — Алексей, это Алиса, Алиса, это Алексей, — знакомит он ее со своим спутником. — Мы с Алексеем друзья по университету. А с Алиской знакомы по проекту. Недельку провели в походе — министерство здравоохранения устраивало для молодежи. Семь дней укрепления физического здоровья пожрали Алисе два года ментального. Она сама ошалела от того, что может так полюбить еле знакомого ей человека. Проклятие. Сладость. — Ты здесь живешь где-то, Алис? — Да, да, — неопределенно машет в сторону черных прямоугольничков на горизонте. Ей тогда было четырнадцать, ему девятнадцать, и она не знала что делать. Куцый, дурацкий подросток. Цыпленочек. Она это знала. — А вы откуда идете? Просто гуляете? «Тьфу, тяжеловесная фигня. Два года ждать случайной встречи, чтобы — это.» Аура у Р. теплая и пахнет чаем. Он явно рад ее видеть. Ауру его друга Алиса не различает, потому что тот стоит слишком близко и, наверное, чувствует то же самое, а может и ничего не чувствует. — Да, да, только с моря вот. — А я как раз туда собиралась. — Ну, можем вернуться. Сердце пропускает удар — муть в глазах — все в порядке. — Да что вы, вы же только оттуда. Точно хотите? — Я не против. Алексей? Алексей не против, и они синхронно, как мушкетеры, разворачиваются в сторону моря. Небо совсем темнеет и становится виноградным. Алиска старается не урчать от удовольствия, но потом видит его. Два года до совершеннолетия и два года после совершеннолетия — абсолютно разные вещи. Пока Р. рассказывает что-то про аистов и показывает рукой на горизонт, Алиса замечает скромно сверкнувшее кольцо на его безымянном пальце. — Подожди! Что я вижу. — Она улыбается широко-широко, надеясь отвлечь улыбкой от своей ауры. Алиса легонько касается его руки, призывая показать. — На ком? На Сашке? — Ах… — Р. тихонько хмыкает. — Да, на ней. Вроде новость, а вроде и нет. Шесть месяцев. — Поздравляю, — улыбается Алиса, но чувствует, что футболка в области сердца противно прилипла к телу. Пока Р. обращается к другу, она улучает момент и оттягивает воротник толстовки посмотреть. Хлыщет, хлыщет, хлыщет. — Алис? — Р. и Алексей смотрят на нее испуганно, а она на них беспомощно. В области груди виднеется огромная вмятина, и по толстовке быстро расползается влажное, темно-красное пятно.