Тёмные воды

             По застывшему среди времени и пространства бруску змеиными лентами скользят десятки воспоминаний, — судорожно стиснутых в капкане из побелевших пальцев у изголовья кровати, когда Василиса ворочается по молочным простыням, выхватывая сквозь лунные нити переливы изумрудного, в беспорядке по всей комнате, — тогда сквозь ломкую решётку рёбер с трудом пробиваются хлёсткие образы из старых картинок-желаний, и паучьи когти разворачивают поистине пугающие мысли, с выступившими кровавыми разводами обиды, чернильной грязью покрывающие совершенно нелепые в этой ситуации мечтательные обрывки, дроблёным сахаром остающиеся на зубах.       И на пуховых перьях луноптахи, сменяясь жадными линиями алого марева, дрожащего на конце колкой часовой стрелы, да по сухим изгибам шероховатых страниц заветного часолиста, сплетаясь терновой проволокой вокруг горящей холодом искры в сети лопнувший рёбер — обжигает болезненно измученное своей же горечью сознание десятком снов-желаний, раздробленным песком, оседающих на мягкую подушку изумрудной тюрьми, когда хлопья фигурчатых клочьев ледяной ваты слоями падают на подоконник, возле мутного стекла с морозными прядями по периметру, до хруста кусая холодом и терпким духом незнакомого ранее праздника.       Тогда Василиса смыкает ладони на груди в пугающем молитвенном жесте, не позволяя отчаянно поглощающему медленно холоду просочиться к высокому потолку, с парящими под ним нежными воспоминаниями о детских поцелуях — чтобы после отчаянный и разрывающий до самого основания жар поглотил их до дна, в остатке выбросив только пламя на основание обуглившихся крыльев, а тугие цепи из чужих-своих воспоминаний плотно заворачивали трепетное девичье сознание в хрустящую обёртку прошедших мимо праздников, — тогда лентами мелькают совсем взрослые прикосновения мужских рук — совершенно невинные, но Василисе хватает и этого, чтобы ночью ворочаться без сна в пугающем замке с сотней духов по коридорам, — и только тогда она согревается.       Среди сотней необъятных всплесков горечи скользят болезненные в своей чуждости проявления пугающей ласки, и переливами отчаянно найденной под толщей густой тины заботы, отзывается раскалённый докрасна колокол с вырванным под грудью чувством, извлекается задрапированными под основание проявление того самого «двойного дна» — и серый туман мутного холода среди гладких камней давно зачасованных, откликается бестелесным, но жёстко ощутимым предупреждением, и Василиса задыхается, выхватывая слепо глядящими в морозную черноту зрачками ломкие переливы обволакивающих воспоминаний, недавних и совсем старых, словно чужих, — тяжёлое прикосновения широкой ладони к пятилетней рыжеволосой макушке, на кухне в крохотной квартире, и хриплые, тогда вовсе не равнодушные наставления на ухо, под урчание кошачьих комьев, — а ещё — словно лишь издёвка измученного воображения — краткий поцелуй в висок на прощание.       И возле мутного стекла под рассвет, выцарапывая ногтями на морозном крошеве десяток вопросов, в робком страхе не забывая о самом главном — Василиса скользит пальцами по плотной ткани на груди, чувствуя на месте проклятого ледяного кокона поглощающий жар чуждых желаний, и тогда со дна её личной тягучей бездны глядят безразличные отцовские глаза, затмевая невинное тепло мальчишеский объятий, — и сотни деталей дурманят, утаскивая всё ниже, с горячим шёпотом на ухо, закручивая циферблатом призрачной заботы и защиты — каждый раз на падение к самому низу, в тёмную воду, опавшую тугим одеялом по периметру мрачного подземелья, зовущего, и ищущего среди чужих глаз — всегда оставалась протянута ладонь, бестелесная, на кромке затонувших стен, с рядами призраков, подзывающая у самого края, и почему-то каждый раз совсем близко к последнему шагу в бездну — ну же, падай, и ты спасёшься, до дна далёко, а темная вода всегда держит на поверхности.       И Василиса, выхватывая зрачками бесконечную муть, тянется рукой ближе, путая верх и низ, не чувствуя холодной опоры с насмешливым привкусом праздничного духа, а клетка смыкает за её спиной руки-цепи, стискивая до самого птичьего оперения у основания дрожащих от порывов ветра крыльев, и чёрные воды трепещут солёными каплями на кончиках замёрзших пальцев, и отчаянно, всепоглощающим раскатом звучит опасно часовое имя, расписываясь горящими алым буквами на внутренней стороне кожи вокруг вен — поглощает; — а Василиса выныривает, с последним затуханием роняя к крошеву обрыва тяжёлую муть, захлёбываясь в собственных демонах, и встречает ладонями жар мужской груди — тёмная вода заглатывает огонь, а её отец любит лишь настоящее пламя.       — Осторожнее, Василиса. Черная вода может заманить.       И конфетным ликёром на языке остаётся привкус Нового Года, Эдемских яблок, и старой пощёчины, а ещё — грешная горечь в сухом прикосновении горячего рта к виску, уголку губ и тоскливому излому шеи, с низким хриплым шёпотом, и в этот раз он материален, — ледяная искра в груди отпускает тугие нити, и это совсем не похоже на поцелуи Фэша, с солью часового имени, а лишь тугой кокон защиты захлестывает над головой, — и горячие отцовские ладони наконец-то опускаются ей на плечи,       не позволяя больше утонуть.