Lazarus

ТЕАТР РИАЛТО ДЕТРОЙТ Он ещё дышит... правда? Фрэнку трудно сказать наверняка. Он сидит на корточках на деревянном полу сцены Риалто у входа в палатку-пузырь, приоткрыв её молнию ровно настолько, чтобы можно было заглянуть в темноту под куполом. Двое мужчин заняли его спальное место на ночлег. Разумеется, не без приглашения, хотя Дженсен (каков страдалец!) устроился на полу, позволив другому — Стаксу — занять раскладушку. И теперь другой мужчина храпит так громко, что Фрэнк не может расслышать дышит ли Дженсен вообще. «Ведёшь себя как идиот,» — говорит он себе. Дженсен жив. Фрэнк видел ясно, как днём — он ходит, разговаривает, ищет неприятности на пятую точку, а потом выкручивается из них, как и всегда. Даже ДНК-тест подтвердил — это правда он. И всё же... После месяцев кошмаров, галлюцинаций, вызванных недосыпом и передозировкой кофеина, реальность которых рациональная часть разума Фрэнка отрицает, ему трудно поверить, что он уставился не на призрака. Он двигается...? Другой мужчина — да. Рядом Стакс храпит и вздрагивает во сне, шестерёнки скрежещут в его механических руках, а Дженсен лежит неподвижно, как труп. Фрэнк возненавидел метафору, едва лишь та всплывает в его разуме. Он просто спит, вот и всё. И ему бы явно не понравилось то, что я на него пялюсь. Но почему тогда он не может отвести взгляд? Он никогда не сформулирует ответ, даже в собственной голове, но в глубине души Притчард знает причину. Все его усилия отогнать воспоминания безрезультатны — они кровью вытекают из его ночных кошмаров, просачиваясь в моменты бодрствования: белый шум из инфолинка, GPL-сигнал из Арктики и тот мгновенный проблеск надежды среди хаоса — голос Дженсена. "Фрэнсис..." Он не звучал как победитель, остановивший Дэрроу и положивший конец насилию. Он звучал испуганно. "Я..." Чувствуя подступающий к горлу ком, Притчард перебивает его. "Я знаю." Это был последний раз, когда он слышал Адама Дженсена. В последующие мгновения инфолинк не щадил его, транслируя стон деформирующегося металла и треск бетона, а следом безжалостный рёв свирепых волн в момент, когда рухнули стены Панхеи. Потом, что в разы хуже, звуки удушья — Адам боролся против могущества стихии за глоток воздуха. Фрэнсис выкрикнул его имя; услышал его последние судорожные вздохи, пульс Адама, неистовый гул помех, и сигнал оборвался. И больше не слышал ничего. То же "ничего", что и сейчас — даже в секунды затишья, когда Стакс не храпит, не остаётся ничего, кроме тишины. Я не собираюсь залезать внутрь и проверять его. Ни за что. Разве что он уже чуть шире приоткрыл молнию палатки и пробрался внутрь, прищуриваясь, чтобы разглядеть в темноте лицо Дженсена. Сквозь расширяющуюся щель на грудь Адама падает узкий луч света, и Фрэнсис на мгновение задумывается: смог бы он проследить за движением света, если бы взглянул в ту сторону на пару секунд. От его очередного неуверенного шага половица поскрипывает; Адам тихо вздыхает и поворачивается во сне. Притчард застывает на месте. Безусловно жив. Теперь он чувствует себя идиотом. И всё-таки... Его рука уже на полпути протянута к шее Дженсена — внезапный порыв убедиться, сможет ли почувствовать пульс — но он быстро спохватывается. Покачав головой, Притчард сжимает кулак и отводит руку в сторону. "Ты не выставишь меня идиотом, Дженсен," тихо бормочет он. "Я уже натворил из-за тебя достаточно глупостей." Аккуратно, стараясь не издать ни звука, он выбирается назад на сцену. Фрэнсис уже знает — к концу завтрашнего дня он натворит гораздо больше.