bitter-sweet and sick

Цзян Чэну приходится подождать всего немного, и вот уже брат заходит в комнату, которую он снял на постоялом дворе. Поначалу Вэй Усянь слишком сосредоточенно вытирает руки небольшим полотенцем, и не замечает его. Цзян Чэн задумывается, зачем нужно сейчас вытирать руки, и тут Вэй Усянь поднимает взгляд, видит его, и застывает на месте – явно быстро соображая, что бы такого соврать. У него не получается. И Цзян Чэн первым начинает разговор. - До меня дошли слухи… Он растерянно смотрит на полотенце – на постель – на Вэй Усяня, одетого, как бедняк. На его губы. - Я не знаю, что ты слышал, - Вэй Усянь вздрагивает. – Но… - Не ври мне! – кричит Цзян Чэн, резко приближаясь к брату. Правда проста. Так пусть он ее скажет. Вэй Усянь отстраняется, уворачивается от прикосновения. Одежда на нем не по размеру. В плечах слишком широка, а рукава коротки. Эта одежда не для него. Он не создан для такой жизни. Может, в другое время, в другом месте, это заставило бы злость Цзян Чэна угаснуть. Но в это теплое утро в Илине его гнев разгорается лишь еще сильнее. - Ты позволяешь себя лапать кому попало, - шипит он. – А меня что, боишься? Я не имею права прикоснуться к тебе? Опустив взгляд, Вэй Усянь вздыхает. Отвечает не сразу. - Конечно, Цзян Чэн, ты можешь ко мне прикоснуться. Если этого хочешь. Он не хочет. Он не за этим пришел. Цзян Чэн просто хотел знать, правдивы ли эти слухи или их распускают, чтобы задеть его, затронуть то самое место в сердце, где когда-то был Вэй Усянь. И Вэй Усянь до сих пор остался бы ему дорог, если бы не посмел всё бросить, считая себя самым лучшим. Он не этого хотел. Не поэтому пришел. Цзян Чэн толкает брата к стене. В комнате пахнет плесенью, чем-то застарелым. Слишком резкий запах благовоний. Понятно, для чего используют эти покои. Становясь на колени, он знает, что на одежде останется пыль. Но это его не останавливает. - Нет, - горестно возражает Вэй Усянь и тянет его за плечи, пытаясь заставить подняться.– Ты же не… так не делают… Цзян Чэн развязывает пояс его одеяний – из грубой ткани, а не прежний, кожаный. Узел поддается легко. - Я заплатил, - отвечает он. – Могу делать, что захочу. - Заплатил, - с отсутствующим видом соглашается Вэй Усянь. Он больше не пытается заставить Цзян Чэна подняться. Просто стоит, опустив руки. Первая вспышка гнева угасает, когда Цзян Чэн, распахнув его одеяния, проводит ладонями по горячей, обнаженной коже. Касается впавшего живота. Шрам, оставшейся после их боя в прошлую встречу, все еще розоватый и воспаленный, хотя, казалось бы, к этому времени должен был уже затянуться. Наверное, Вэй Усянь ест мало, да и еда нехороша. - Ты так исхудал, - шепчет Цзян Чэн. Вэй Усянь склоняет голову. Краснеет. У него нездоровый вид, будто плотское желание – та же лихорадка. Пальцы у него то сжимаются, то разжимаются. Он дрожит. Нежная кожа. Мускусный аромат. Цзян Чэну до боли знаком его запах, который в сокровенных местах острее. Цзян Чэн испытывает странный жар, и что-то вроде голода, почти теряя самообладание. Он никогда… никогда этого не делал. Но Вэй Усянь смотрит на него, на его лицо падают выбившиеся из прически пряди волос, в его взгляде нежность и, может быть, жалость. И огонь внутри пылает еще сильнее. Цзян Чэн ласкает его естество ртом, чувствуя, как оно твердеет под касаниями его языка. Чуть не давится с непривычки – он не ожидал такого. - Цзян Чэн… - нежно шепчет Вэй Усянь, улыбаясь. Но на его глазах блестят слёзы. – Осторожнее… Цзян Чэн больше не смотрит на него. Не может. Закрывает глаза и пытается приспособиться. Это же не трудно. Вэй Усянь ведь так делает. Делает каждый день? Несколько раз в день? Или только иногда? Цзян Чэн не знает. Он больше ничего не хочет знать о жизни брата. Рот наполняется слюной. Тонкая струйка стекает по подбородку. Не в силах полностью пропустить в горло естество Вэй Усяня, Цзян Чэн ласкает его рукой. Бережно поглаживает пальцами, а потом целует. Так продолжается долго. Дольше, наверное, чем продержался бы сам Цзян Чэн, если бы всё было наоборот. Когда он представляет себе это – как было бы, если бы Вэй Усянь играл на его кожаной флейте – из горла вырывается низкий стон. И Вэй Усянь напрягается, подается навстречу, стонет, наполняя рот Цзян Чэна тягучим, солоноватым семенем. Вэй Усянь цепляется пальцами за расстегнутую одежду. У него подкашиваются ноги. Цзян Чэн придерживает его, поднимается и трется щекой о его щеку, не решаясь просить о том, чего он, может быть, не хочет. Они так близки. Он даже не помнит, когда в последний раз они были настолько близки. - Я устал, - шепчет Вэй Усянь. – Цзян Чэн, я так устал… Цзян Чэн нежно целует его. Чувствует, как Вэй Усянь едва слышно всхлипывает и дрожит. И целует еще сильнее – после того, что он делал только что, это намного легче. Цзян Чэн вдруг думает, как сейчас ощущается его поцелуй… не кажется ли он липким. Использованным. От Вэй Усяня веет апельсинами и фенхелем, будто он готовился целоваться с незнакомцем, готовился быть с кем угодно и всё равно старался, чтобы это было приятно. Цзян Чэн приглушенно стонет. Не прерывая поцелуй, увлекает Вэй Усяня к постели и мягко заставляет лечь. Касается губами подбородка, шеи. У Вэй Усяня такая нежная, изящная шея. Цзян Чэн вспоминает, что когда-то так целовал его, но воспоминание настолько смутное, что на глаза наворачиваются слёзы. Потянувшись, он ложится сверху. Трется бедрами о бедра Вэй Усяня – как же это хорошо… Он вздрагивает, осознавая, что может вот так и кончить, просто чувствуя брата под собой. Так и получается. Это просто слишком… Цзян Чэн приходит в себя. Лежит, склонив голову на грудь Вэй Усяню, а тот пытается перебирать пальцами его волосы и ворчит, что все эти шпильки и украшения ему мешают. - Тогда сам их сними, - резко отвечает Цзян Чэн, не в силах пошевелиться. Ему даже трудно поднять голову. Удивительно, как медленно и нежно Вэй Усянь вынимает заколки. Как пальцами расчесывает волосы Цзян Чэна, так, что локоны волнами ложатся ему на спину. Дотрагивается в точности так же, как тогда, когда они оба были подростками и Цзян Чэн страдал от приступов головной боли, и хоть чуть-чуть ему помочь мог только его упрямый брат, который осмеливался приблизиться к нему и потирать ему кожу на голове кончиками пальцев, напевая неприличные песенки, от которых хотелось смеяться. Вэй Усянь бережно отстраняет его от себя, заставляя лечь на спину, и спрашивает: - За какое время ты заплатил? Его одежда помялась. У него усталый вид. Но он улыбается. - За весь день, - отвечает Цзян Чэн, чувствуя себя как-то глупо. Явившись на постоялый двор, где подрабатывали «торговлей весной», он не имел понятия, как скромно Вэй Усянь оценивает свое время, свое тело… Свою жизнь – думает Цзян Чэн. Серебра, что он заплатил, хватило как раз на сутки – до самого утра. У них еще много времени до того, как Цзян Чэну настанет пора возвращаться к ответственности и обязанностям, которые Вэй Усянь больше не разделяет с ним. Вэй Усянь развязывает ленту, которой связывал волосы, и неразборчиво шепчет: - Ну, хорошо. Качает головой, и волосы в беспорядке рассыпаются по плечам, падают на лицо. Раздевается до изношенных, шитых из грубой ткани нижних одежд и прижимается к Цзян Чэну, закинув на него руку и ногу. В детстве он всегда так спал – спиной к стене, и обнимая Цзян Чэна как единственного, кто мог защитить его, такого маленького, от злых собак за стенами. Хотя за стенами просто выл ветер. Всего лишь. Шумел ветер в кронах деревьев и мерно билась об берег речная волна. - Вэй Усянь, - ворчит Цзян Чэн, пытаясь сопротивляться. - Уу, не надо, - сердито тянет Вэй Усянь, надувая губы. Сестра всегда смеется от этих его ужимок. Он трется лицом о плечо Цзян Чэна. – Ничего не говори. Я сплю. Цзян Чэн хмурится, но тут же привычно обнимает Вэй Усяня. И тот засыпает – поначалу ворочается, вздыхает, а потом его дыхание выравнивается, и он спокойно лежит. Такой легкий. Тень прежнего себя. Цзян Чэн, прижатый его телом к постели, лежит и смотрит в потолок. Там, где он терся об узкие бедра Вэй Усяня, чувствуется влажное пятно. Сейчас Цзян Чэну еще более тяжело и неспокойно, чем до того, как он сюда пришел. Он всё еще чувствует горько сладкий вкус на губах, и от этого так больно.