Пердимонокль

— Ту’ум! Хвост в ярости хлестнул по бедрам, и меч засвистел, выскальзывая из ножен. — Смерть тебе, подлый ящер! Огромный дракон, почти не сбившись с полета, величественно опустился на камни и прищурился на юношу в боевой стойке. — Кто ты, дитя? — спросил он, не обращая внимания на обнаженный меч. — Тебе хана, — воинственно заявил юноша, — К’Рани Довакин, и он тебя ухлопает, понятно? Что ты сделал с мастером Партурнаксом, гад? Дракон вздохнул и сложил крылья, демонстрируя нежелание сражаться. — Поприветствуй меня по-драконьи, дитя, — произнес он. — Чего? — юноша даже задохнулся от такой наглости. — Ах ты… Фус! По правде говоря, он знал всего пару слов Силы. Он и на вершину Глотки Мира-то взобрался, несмотря на холод и протесты Арнгейра, чтобы поучиться им у самого мастера Партурнакса, а не у занудных Седобородых. И вдруг такое… Мамаша К’Рани (которая называла его Дж’Рани, упорно отказываясь признать сыночка взрослым) определяла подобные ситуации как «пердимонокль». Предыдущий дракон вел себя прилично: при использовании Ту’ума упал и закашлялся. А этот даже ухом не повел. К’Рани с горечью подумал, что ему не везет с самого прибытия в Скайрим. «Сейчас бы домой, в Эльсвейр, — мелькнула мысль. — Но надо же Ту’умы выучить, и Алдуина убить, и вообще… Как будто я не свою жизнь живу. Дракон еще этот…» — Как-то все я не знаю, — вслух проговорил он. — Я Партурнакс, — спокойно произнес дракон. — А теперь слушай внимательно… Когда К’Рани немного опомнился от удивления, он все-таки выучил новый Ту’ум. И даже запоздало извинился перед мастером. И на следующий день снова карабкался по крутым и звенящим от холода скалам, чтобы поговорить с Партурнаксом. И на следующий день — тоже. С ним было гораздо интереснее, чем с Седобородыми. Может, потому что он помнил, с чего началась вражда людей и драконов. Или потому, что он знал Алдуина и понимал, почему он так поступает. А может, Партурнакс просто умел рассказывать так, что хотелось его слушать и слушать… И еще он был красив. К’Рани раньше не обращал внимания, насколько прекрасен летящий дракон. А теперь вдруг увидел его, словно впервые — и замер от восторга. А Партурнакс сделал круг над его головой и опустился на острый пик, грациозно складывая крылья. Вытянул шею. Взглянул прямо в лицо. Какие же у него прекрасные глаза, мелькнуло в голове, на свете нет ни каджита, ни человека с такими глазами… — Что взывает к тебе, Довакин? — мягко спросил Партурнакс, готовясь преподать очередную драконью мудрость. — Фус, Файм, Йол? — Мастер Партурнакс, — К’Рани выдохнул и зажмурился. «Если каджит сейчас промолчит, то никогда уже не осмелится, а потом всю жизнь будет жалеть!» — А как по-вашему «любовь»? — Любовь? — озадаченно спросил дракон, прищурившись от неожиданности. — Ну, — К’Рани понимал, что отступать ему некуда, — это когда такое чувство, что бабочки порхают в животе. Когда тебе кажется, что ты летишь, даже если ты шлепнулся на землю. Когда щекам горячо, и шерсть поднимается дыбом, и усы топорщатся, и ты хочешь видеть одного-единственного, и говорить с ним, и отдать ему все, что у тебя есть, и жизнь тоже отдать… Партурнакс приоткрыл пасть, обнажая огромные клыки. У него не было шерсти. И усов тоже не было. И он никогда, никогда не шлепался на землю. И все же он понял. — Аск, — тихо произнес он. — Так звучит любовь в нашем языке. Аз — милосердие, Амик — служение. Об этом ты думал, Довакин? — Ну… да… то есть нет… то есть… А, да что там! Каджит думал про тебя, Партурнакс! — выпалил К’Рани, прижав заледеневшие ладони к горячим щекам. И пока Партурнакс ничего не успел ответить, обхватил его шипастую голову и жадно поцеловал в губы. Губы у дракона — твердые, костяные, еще и холодные… Зубы у дракона — такие, что сто раз подумаешь, прежде чем раздвигать их языком и вылизывать изнутри, постанывая. Шея у дракона — чешуйчатая, огромная, очень твердая. Такую вдруг не обнимешь. И если бы К’Рани пришло в голову прижаться к драконьей груди, то никак не одновременно с поцелуем: эта шея длиннее, чем рост каджита. Поэтому К’Рани попросту соскользнул вниз, оцарапавшись о позвоночные выросты Партурнакса, очутившись у него под килем и между лап. — К’Рани всегда мечтал вылизывать кого-нибудь такого же… — он запнулся. — Какого? — Красивого, как ты, мастер Партурнакс, — шепотом отозвался К’Рани, распахнул бади и прижался раскрытой грудью к могучему чешуйчатому телу. Дракон полуразвернул крылья — на миг К’Рани испугался, что он улетит, но вместо этого крылья опустились и образовали шалаш вокруг него. И в этом шалаше было удивительно тепло от жара драконьего тела, и К’Рани припал на колено и принялся вылизывать шершавым языком живот и грудь Партурнакса, задыхаясь от нежности. Он бы вылизал и не только это. Но у драконов того, о чем он думал, не бывает. Они не размножаются так, как каджиты или люди. Поэтому К’Рани продолжал осыпать поцелуями и лапы, и под крыльями, где чешуя была глаже и нежнее, и внутреннюю поверхность самих крыльев, одной рукой удерживаясь за шею Партурнакса, а вторую опустив себе в штаны. Полузакрыв глаза, он представлял, как Партурнакс овладеет им… как? — ему было все равно. Лишь бы принадлежать ему. Лишь бы слиться с ним, познавая драконью любовь, полагаясь на драконье милосердие, отдаваясь драконьему служению… К’Рани содрогнулся, двинул бедрами — на его ладонь выплеснулась вязкая жидкость. Украдкой он вытащил руку и вытер о куртку, стараясь, чтобы Партурнакс ничего не заметил. Но он заметил. — В следующий раз, — произнес он, — можешь не стесняться. *** — Я говорил с Клинками, — сказал К’Рани. — Понятно, — ответил Партурнакс. Он явно ждал этого. — Клинки мудры, раз не доверяют мне. Я бы не доверял дру… — Погоди, — перебил К’Рани. — Вовсе они не мудры и вообще несли всякую хрень, К’Рани даже не стал их слушать. У К’Рани для тебя есть вот что. Он принялся разматывать что-то большое и пушистое. — К’Рани говорил с мамашей про тебя, что ты нравишься К’Рани, — сказал он. — Мамаша сказала, что дракон для каджита — это, конечно, пердимонокль, но раз так сложилось, то нам виднее. И еще К’Рани рассказал, что ты живешь в холоде и в снегу на камнях. И тогда мамаша связала для тебя вот этот теплый шарф!