Реданский фарс

По сцене театра Ирен Ренар Филиппа ходит взад-вперед, стуча каблуками так, что эхо разносится по залу. Филиппа, реданская чародейка — а чародейка ли, или в ней пропала актриса? Эта осанка, безупречная, будто Филиппа с младенчества не снимала корсет, эти сведенные лопатки, вздернутый подбородок — только надменного взгляда недостает, но были бы глаза, она бы и его состроила. Да что толку в надменном взгляде, осанке, что толку в этом всем, если в театре из зрителей только Трисс и Дийкстра — нашла на кого производить впечатление, Филь, их уже ничем не удивишь, знают все твои уловки и фирменные колкости. Трисс сидит в первом ряду, закинув ногу на ногу, следит, как Филиппа расхаживает по сцене. Дийкстра лежит на земле, у него пробито плечо, перерезано горло, а от лица осталось невразумительное темное месиво. Кровь еще не высохла, растекается под ним, и со стороны кажется, что Дийкстра прилег отдохнуть на упавшую темно-красную портьеру. На Новиград опускается ночь, и зажечь бы фонари, но Филиппа блистает так, что никаких фонарей не надо. — Ну, вы только посмотрите! — восклицает она. — Какой яркий и головокружительный закат политической карьеры! А сколько было надежд, сколько планов, сколько интриг так и остались нереализованными… Сколько интриг — Трисс не хочет знать. Сколько планов — тем более. Сколько надежд — а на что ты надеялся, Дийкстра, выдавая секреты Геральту, Бьянке и Роше? Эти трое и не такое прошли, они только что убили короля, что же ты, Дийкстра, думал, с тобой не справятся? Филь нельзя пускать на сцену, думает Трисс. Она слишком громко топает каблуками. — Филиппа, — тихо говорит она. — Он ведь тебя любил… Филиппа останавливается, сделав последний разворот — получается грациозно, как у танцовщицы. — Кто, Дийкстра — любил? — она приподнимает бровь. — О да, милая моя, Дийкстра любил! Реданию любил, обманы любил, заговоры, заказные убийства. Гвинт любил, деньги любил; любил власть, беспрекословное подчинение и смертные приговоры. Любил красивые выражения, театр и романы в письмах. Любил подавать смертникам разбавленное кислое вино: я пробовала — такая бормотуха… Она спускается по ступеням, придерживая подол платья. Присаживается на край сцены, чуть склонив голову. Этот надменный и насмешливый взгляд, скрытый под повязкой на пустых глазницах — было бы красиво, думает Трисс, было бы так завораживающе, что зрители бы смотрели, затаив дыхание от восторга; вот если бы только у Филиппы были глаза — были бы глаза… Трисс старается об этом не думать. Филиппа вытягивает ногу, наступает Дийкстре на живот, проводит по телу носком сапога и надавливает каблуком на ребра. Тело дергается и хрипит, кровь выплескивается изо рта, как вода из засорившегося фонтана. — И поесть он любил, — продолжает Филь. — Боров жирный, как же ты любил поесть! Изысканные вина, еда от лучших поваров — вот брюхо-то отъел, ну куда с таким брюхом страной управлять? Ну, вы только посмотрите на нее: думает, что брюхо мешает управлять страной! Трисс бы возразила, что дело тут не в брюхе, припомнила бы Филиппе все: подделанные подписи короля, подосланных к Дийкстре недотеп-убийц, политические союзы, которые Филь скрепляла чарами и похотью, но политика — не ее дело. Ее дело — наслаждаться спектаклем, сидя в первом ряду. Филь же так старается, аж душу свою грешную рвет, заслужила все-таки аплодисментов, зрительских симпатий и стакан вина после выступления. Из-за закрытых дверей, ограды и тяжелых портьер доносится шум ночного города. Филь разыгрывает драму перед Трисс, короля убили, Дийкстра лежит в луже крови и не собирается вставать — а вольный город Новиград живет своей жизнью. Новиград все переживет, будь он проклят, чертов гадюшник. — Ты вина не хочешь? — спрашивает Трисс. — От вина никогда не откажусь. И за что ты предлагаешь выпить? — За тебя. — Тут не за меня надо пить, дорогая моя, а за Реданию, — отвечает Филь. — Но за Реданию не надо пить вино, за Реданию надо пить водку. — А за Дийкстру? — А за Дийкстру тоже надо пить водку. И рыдать. — От смеха? — Нет, от фарса. — Вся политика — это фарс. — Особенно когда твоя политическая карьера заканчивается тем, что ты лежишь в луже крови. — Тебе его не жаль? Филиппа спрыгивает со сцены и встает над телом Дийкстры. Подол ее платья пачкается в крови, бурое пятно растекается на светлой ткани. — Нет, не жаль. — А мне жаль, — вздыхает Трисс. — Если бы не Дийкстра… — Прекрати ворошить прошлое, милая моя. Помер — и ладно. Мне же меньше проблем. — Ты жестокая. — Что поделать, я слишком заигралась в политику. Филь встряхивает ногой, и, устав стоять, присаживается Дийкстре на живот, подобрав подол, чтобы не испачкался кровью еще сильнее. От давления тело издает глухой хрип, воздух вырывается изо рта вместе с очередной порцией крови — густой и темной, будто уже начала гнить. Трисс встает и подходит ближе к Филиппе, заглядывает в ее лицо — заглянула бы в глаза, будь они у нее. Будь у Филиппы глаза, что можно было бы увидеть в них? Ненависть, жестокость, властность? Артистизм, чувственность, ехидство? Вранье можно было бы там увидеть, понимает Трисс, вранье и ничего больше. Может, разве что еще мимолетную похоть — и вранье, вранье, вранье. — Надо было все-таки взять вина, — говорит Трисс. — Выпили бы за Дийкстру. — Для тебя это означает: «За Реданию»? — Нет, Филь. «За Реданию» для меня означает: «За тебя». — Ты мне льстишь. — Самым беспардонным образом. Филиппа начинает смеяться, а потом притягивает Трисс к себе и целует ее в губы. Трисс приходится неудобно нагнуться, чтобы удержаться на ногах — только бы не опереться случайно руками на тело Дийкстры! У Филиппы на губах вкус меда и вина, целоваться с ней — будто пить отравленный напиток. Ну, вы только посмотрите, думает Трисс, какая блистательная политическая карьера! За тобой охота до сегодняшнего дня была, у тебя теперь ни герба, ни титула, ни защиты — ну куда тебе, Филь, страной управлять, у тебя ведь даже глаз нет, ты же дальше собственного носа не видишь! Филь нельзя пускать в политику, думает Трисс. Она слишком неосмотрительно ломает судьбы.