Подсмотренное счастье

Ещё до того, как последний луч солнца скроется за горизонтом, напоследок окрасив небо в пурпурно-алый, Ло Бинхэ возвращается во дворец. Проносится по нему вихрем, не обращая внимания ни на склонившихся к земле слуг, ни на стоящих вдалеке и пристально смотрящих ему вслед жён, которые не решаются подойти без разрешения. Петляет по длинным коридорам, мчась, словно удирающий от собак заяц, и лишь на пороге зала Вечных Лотосов останавливается. Переводит дыхание, откидывая назад непослушные пряди, поправляет ворот ханьфу и только после этого входит. Пробирающий до костей холод жалит даже бессмертных, но от этого спутанные, разрывающие голову мысли утихают и проясняются. — Учитель, я вернулся! — растягивая гласные, зовёт Ло Бинхэ. — Учитель, где же вы? Неужели вы не хотите встретить этого достопочтенного? Пожалуйста. Каждый его шаг как предзнаменование неизбежного, хруст снега под ногами заглушает сбившееся дыхание. Его кристальная белизна и яркие блики магического света режут глаза. — Учитель, — дыхание Ло Бинхэ — маленькие облачка, завихрениями срывающиеся с губ и тут же превращающиеся в иней, — неужели вы опять решили сыграть в прятки? Голос Ло Бинхэ эхом разносится под сводами потолка, отдаётся звоном в ушах и затихает. Эти несколько мгновений тишины, ожидания, когда ему всё же ответят, позовут, самые сложные. Никто так и не окликает Ло Бинхэ. Не выходит ему навстречу. — Вот так всегда. Вечно вас нужно искать. Тихим воем недовольства и обиженной дрожью отзывается Синьмо, подгоняя и требуя срочно найти. Они оба очень соскучились по учителю. Ло Бинхэ скользит ладонью вдоль стены, и острые когти вспарывают толстый слой льда, оставляя длинные, неровные борозды, которые тут же зарастают. Лёд на стенах, словно зеркало, улавливает каждое его движение, выхватывает каждую эмоцию. До отвратительного верно отражает посеревшее изнемождённое лицо, теряющее сходство с человеческим. Ло Бинхэ всё равно. Ничего не имеет значения, кроме его учителя. — Я поймал вас, — он хватает Шэнь Цинцю за свисающий с постели изумрудный рукав. Сжимает заледеневший шёлк, и тот трескается, ломается под пальцами. Ему нужно успокоиться. — Поймал учителя. Ло Бинхэ трётся лицом о бледно-серые кончики пальцев, несмело, словно в первый раз, целует костяшки, едва сдерживаясь, чтобы не обнять Шэнь Цинцю, прижать к себе со всей силы. Он не понаслышке знает, как тяжело идёт процесс восстановления. Как долго будут сращиваться волокна мышц и кости, высасывая из него всю энергию и опустошая досуха, прежде чем последний из стежков будет закончен. Как много нужно вырвать рук и ног, прежде чем найдутся те единственные, которые наконец-то приживутся, а не начнут гнить. Как оказалось, даже у Шэнь Цинцю есть предел, а Синьмо не всесилен. — Учитель, вы же позволите мне? — спрашивает Ло Бинхэ, утыкаясь лбом в плечо и игриво оглаживая открытую шею, отчего кончики пальцев тут же начинает покалывать. Если хоть на мгновение прикрыть глаза и прислушаться, то можно услышать, как нервно сглатывает Шэнь Цинцю и выдыхает тихое «да». Его согласие дороже и желаннее всего на свете. Ло Бинхэ осыпает его комплиментами, намеренно задевая потемневшую мочку уха, опаляя её своим дыханием. Скользит губами вдоль сизо-серых скул и мягко целует потрескавшиеся, синие губы. Ресницы Шэнь Цинцю покрыты плотным слоем инея и от того кажутся ещё длиннее, а в похожих на пожухлую траву глазах с серыми зрачками, давно потерявшими чёткий контур, Ло Бинхэ видит застывшую радость. Нежность, в которой он утопает, и безграничную любовь, от которой задыхается. Нервный стук сердца отдаётся где-то в горле. — И даже сейчас вы прекраснее всех на свете, учитель, — Ло Бинхэ гладит Шэнь Цинцю по макушке, безукоризненно точно повторяя ласку, которой когда-то тот одаривал его. — Потерпите, пожалуйста, ещё немного. Подождите ещё самую малость ради меня. Ради нас. Контроль над снами давным давно утерян, они смешались с явью, заменили её. Неясные, неосознанные желания выползли из тьмы и обрели форму. Чужая, тайком подсмотренная жизнь становится основой, фундаментом собственной реальности. Плохая постановка, которую они с Шэнь Цинцю обязательно сыграют идеально. У них обязательно всё будет хорошо. — Учитель, надеюсь, вы успели соскучиться? Этот достопочтенный считал фэни до моего возвращения? Он же любит своего ученика? — засыпает его вопросами Ло Бинхэ, торопливо скользя губами по лицу учителя. Осторожно придерживая его за подбородок, трётся кончиком носа о нос. Целует его впалые щёки и острые скулы, мажет по небольшой горбинке на носу, накрывает губами почти выцветшую точку на лбу, каждый раз таким образом отдавая дань уважения их прошлому. Обводит кончиком языка его губы, задевая каждую трещинку, и едва проталкивает его внутрь. От тёплого дыхания и горячих прикосновений тонкая корка льда подтаивает, и поцелуй становится влажным. Как с живым, словно учитель никогда и не умирал. Ни с одной из жён Ло Бинхэ никогда не был так ласков и нежен. Шэнь Цинцю слишком хрупкий: одно неосторожное движение или прикосновение, и он может сломаться, рассыпаться. — Учитель, учитель, учитель, — безостановочно зовёт Ло Бинхэ, целуя и млея от этих невинных ласк. Если искренне звать своего человека, то его душа обязательно услышит и откликнется, даже если её заточили в Диюйе. Ло Бинхэ там был, перевернул все восемнадцать уровней вверх дном, но так и не нашёл души Шэнь Цинцю. Всё что ему остаётся — это звать. — Вы нужны мне, учитель. Возвращайтесь скорей. Возвращайтесь ко мне. В стеклянных, покрытых узорами инея глазах, Ло Бинхэ видит надежду на светлое будущее, веру в него и безграничную поддержку, которую он так долго искал и в которой так сильно нуждался. Шэнь Цинцю всегда был его опорой и проводником. — Теперь моя пора заботиться о вас, учитель, — он обходит кровать и аккуратно ложится сбоку, укладывая подбородок ему на плечо и утыкаясь носом в висок. Кладёт руку на грудь, стараясь не расцарапать её длинными когтями, поверх шрама над самым сердцем. Прижимается бедром к бедру как можно плотнее и тихо выдыхает, едва сдерживая нервную дрожь. — Вы ведь доверитесь этому ученику? Если закрыть глаза, то можно услышать, как Шэнь Цинцю выдыхает тихое «да». Ло Бинхэ медленно направляет потоки духовной энергии в тело, заполняя его, насыщая каждый раскуроченный меридиан. Каждый истерзанный канал постепенно напитывается, неторопливо восстанавливаясь. После второй тысячи попыток Ло Бинхэ перестал считать и просто делает что должен, давным давно прекратил различать слившиеся воедино дни. Он водит рукой по голой коже, совсем не обращая внимание на боль и покалывание. Очерчивает твёрдые мышцы груди и невольно, в очередной раз не сдержавшись, давит на тёмно-фиолетовые соски, ведёт вдоль грудины и впалого живота. Шэнь Цинцю такой худой и иссохший, что можно рёбра пересчитать, и кажется, что если бы не холод, то живот бы провалился внутрь и соприкоснулся с позвоночником. Ло Бинхэ целует его в некогда чувствительное местечко, там, где шея переходит в плечо, взгляд заволакивает сизым маревом. Отравляющей боли так много, что она больше не умещается в теле и прорывается наружу обжигающей солью. Если повторять, что это просто кристальная белизна снега и яркие блики магического света, то может показаться, что становится чуть легче. — Вы очень нужны мне, учитель, — Ло Бинхэ беспрерывно водит ладонью по искалеченной груди, отдавая Шэнь Цинцю свою жизненную силу и себя. Отстраивая и восстанавливая его вновь, бесконечно долго ожидая, что у него получится. — Я жду вас, учитель. Его собственное тело предаёт его. Дрожит и не слушается, слабеет, кожа постепенно иссыхает, а взгляд перестаёт быть чётким. Больше нет тянущего жара внизу живота, не наливается кровью член, нет никаких плотских желаний. Нет похотливой жажды, когда ярость и возбуждение сливались воедино, и было всё равно, в каком порядке убивать и насиловать. Его собственное тело разрушается, с каждым днём справляясь всё хуже, ему всё сложнее даётся бег по чужим мирам и нескончаемые поиски утраченной души. Он не останавливается ни на мгновение. — У нас всё обязательно получится, — Ло Бинхэ целует учителя в висок, с сожалением замечая, как много седых прядей в некогда чёрных волосах, и накрывает своей, побелевшей от холода ладонью руку учителя. — Я верну вас домой, учитель, и мы всегда будем вместе.