Ненавижу

Больше всего на свете Рик ненавидел себя. За то, что никогда не оправдывал ожиданий. За то, что не умел красиво врать — зато превосходно умел разбивать сердца: сперва матери, свалив из дома с гитарой на плече и косяком в кармане; затем — жене и заодно дочери, не сумев вжиться в роль примерного семьянина. За то, что постоянно проёбывал всё — дом, друзей, любовников, всех, кто был ему хоть сколько-то дорог. За свой цинизм и прямолинейность, за страсть к истине, мешавшую ему просто остановиться и быть счастливым. За свои пороки и вредные привычки, благодаря которым ни одно живое существо во вселенной не стало бы связываться с ним всерьёз. За то, что был сам виноват в своём одиночестве. Был всегда виноват во всём. Единственным, что Рик ненавидел ещё сильнее, был его внук Морти. Отсталый уёбок с дурацким смехом и заикающимся голосом был тем камушком, об который он споткнулся на своей дороге в ад — и попал в ещё большее пекло. Морти не был похож ни на что, ни на кого. Он раздражал лишь одним своим существованием, настолько сильно он отличался от всего, что могло бы привлечь внимание Рика. Он был из тех, кто застывает на месте и плачет вместо того, чтобы развернуться и послать нахуй. Кто никогда не даст сдачи, кто будет два дня набираться смелости, чтобы подойти к девчонке, а в результате все просрёт. Свои тринадцать лет Морти праздновал как малявка-детсадовец — дома, с родителями, с тортом и свечками. Рик в тринадцать лизал проститутке, отвлекаясь на косяк, в то время как вторая отсасывала ему. Сперва он просто смеялся над ним, и близко не подпуская к своему верстаку, к своим изобретениям. Но потом мальчишка помог ему раз, другой — то ли принёс ему, валявшемуся в хлам на диване, одеяло, то ли нашёл закатившуюся в дальний угол гайку — и как-то незаметно стал частью его жизни. Чем-то, без чего он уже не мог обойтись. Рик ненавидел его за это. И себя — ещё сильнее — что не свалил вовремя, пожалел Бет, радовавшуюся его возвращению до слёз, как девчонка. А ещё тому, что у её недоделанного сыночка в кои-то веки появился друг. Он был повсюду. Стоило пару раз, по глубокой пьяни, показать ему космос и другие измерения — и всё, конец свободе, мальчишка прилепился к нему, как банный лист к жопе, попробуй только деда Рик не возьми его с собой в «приключение», охотиться за непонятным научным говном — обиженных соплей будет целое корыто. Толку от его неуклюжей помощи было, как от козла молока — он стабильно косячил, истерично рыдал, когда мудак-дед собирался сделать что-то плохое с несчастненькими инопланетянами, и вообще всячески мешался. Но Рик всё равно таскал его с собой — сперва ради хохмы, потом привык, а когда понял, что вляпался, менять что-то был уже глубокий, как анус дракона, поздняк. А потом начался пиздец. У мальчишки перемкнули гормоны, компас перемагнитился каким-то весьма хуёвым образом — и он принялся клеиться к Рику. Сперва Рик думал, что ему кажется — допился, блять, уже глюки на ровном месте. Потом решил, что у парня едет крыша от их приключений, и начал летать один. Морти устроил ему истерику, а потом попытался поцеловать, был послан нахуй в особо грубой — подкреплённой подзатыльником — форме и неделю дулся, а потом припёрся как побитый пёс: «Рик, я больше не буду. Пожалуйста, возьми меня с собой. Как раньше». Конечно, он взял. Мальчишка вел себя хорошо ещё целую неделю. А потом принялся за старое: напяливал какие-то совершенно пидорские джинсы, из которых только что жопа не вываливалась, ластился пьяному Рику под руку, хлопал ресницами, как экранная блядь. Рик терпел, терпел, а потом не выдержал и задал ему трёпку. Запер дверь в гараже, вытащил ремень из шлёвок — пиздюк глянул с надеждой, озабоченная сучка! — схватил засранца за шкирдон и, спустив штаны, хорошенько прошёлся ремешком по жопе, послав нахуй все три правила БДСМ. На молочно-белых ягодицах осталось по три бордовых полоски, жалобный вопль пиздюка полоснул по сердцу, но Рик и так слишком долго был добрым. — Надеюсь, тебя это успокоит, — прорычал Рик, выпуская воротник Мортиной футболки, и пацан осел на пол. Трясущейся рукой попытался застегнуться, поднял на Рика полные слёз и ужаса глаза. — Ненавижу тебя... психопат ебаный, — прошептал Морти и разревелся. Рик ушёл, хлопнув дверью. Ненавижу тебя. Ненавижу. Рик повторял про себя эти слова, как мантру, вливая в себя литр за литром. Потом вернулся. Смиты ужинали — пиздюка не было за столом. Не удостоив никого приветствием, Рик поднялся, зашёл к нему. Морти лежал на кровати, копаясь в лэптопе, жопой кверху, при виде гостя неуклюже перевернулся на бок. — Болит? — поинтересовался Рик. — А ты, блядь, как думаешь, — скривился Морти. Порывшись в карманах, Рик выудил тюбик обезболивающей мази, швырнул на одеяло. Морти смотрел на него, смотрел, а потом сказал, развязно ухмыльнувшись: — Может, поможешь?.. — Хуй тебе, Морти. Мне нужно кое-куда слетать, через час чтоб был в тарелке, усёк? — Ненавижу тебя, мудак. — Взаимно, Морти. Он хотел его до судорог, до умопомрачения. Не будь Бет, он бы выебал паршивца на кухонном столе, а потом ещё раз на полу в гостиной, наплевав на родственные связи-хуязи. Но, глядя по утрам, как его малышка раскладывает по тарелкам оладьи, милая и весёлая, так похожая на свою мать, он сжимал зубы и клялся себе, что больше не позволит себе проебать свою жизнь. Так у них и повелось: с утра ссорились, а вечером уже сидели рядом в тарелке. Взаимная ненависть связала их крепче, чем кого-то — любовь. Хуесосить друг друга было проще, чем разбираться, что за говно происходит. Почему Морти потерял интерес к своей сисястой сучке-однокласснице, а Рик таскает всюду за собой уёбу-внука, ещё полгода назад не знавшего, с какой стороны держаться за бластер. К своему восемнадцатилетию Морти прекрасно знал, с какой стороны нужно держать бластер, ионную пушку, плазменный пистолет и все виды космического оружия, с которым Рик научил его иметь дело. Морти умел управлять кораблём, сидел и за штурвалом, и за лаунчером корабельных пушек. Мог победить в рукопашке крупного громфломита, а то и двоих. И по части отбитости и жестокости давал фору своему дедушке — мозги инопланетянам вышибал с локтя, не обращая внимания на брызги крови, летящие в лицо, Рику самому иногда боязно становилось. От такого Морти — конченного, как он сам, придурка, лишённого берегов и морали, он был в восторге — и в ужасе. Порой на него накатывало — слишком очевидно становилось, с кого мальчишка копирует, на кого так тянется быть похожим. Рику хотелось блевать, он вытаскивал гранату, резко кладя конец беспределу, и, не оглядываясь, уходил, зная, что Морти, пожав плечами, плетётся за ним. Но такое бывало редко — обычно они гоняли адреналин по жилам, пока ноги держали, пока кровь не начинала заливать глаза. Морти как будто бросил ему вызов, а он его принял, и теперь они соревновались — кто больше убьёт инопланетян, кто больше спиздит кораблей с космической стоянки, кто больше выпьет и снюхает, чья шлюха кончит раньше. Жажда одобрения, которой сверкали устремлённые на него глаза пиздюка, одновременно льстила ему, маслом проливаясь на заржавевшее сердце, — и отправляла в нокдаун: какая же ты сука, Рик Санчез, научил ребёнка убивать без жалости. Рик думал, что лучшим подарком пиздюку на совершеннолетие будут новая пушка и косяк, которые он, разумеется, вручил ему наедине. Но Морти думал по-другому. Вылакав с родителями и сестрой ведро пунша, он ускользнул от ритуального Манчкина к деду в гараж, где сразу же перешёл к делу — стащил футболку и опустился на коленки перед Риком, сияя на него пьяными глазами. — Эээ-то что за нахуй, Морти, — грубо спросил Рик, не двигаясь, однако, с места, будто оцепенев. — Это мне теперь восемнадцать, Рик, и тебя никто не посадит, — ответил дерзкий засранец и дёрнул язычок его молнии. То и дело посматривая на него, добрался до члена, вытащил, обхватил ладонью. — Блядь, — прошипел Рик, закрывая глаза и откидываясь на спинку стула. — Развратная ты сучка, Морти... Его внук сосал неглубоко, больше помогая себе рукой, но с ритма не сбивался, паршивец, не выпускал, сильно сжимая губами, и Рик кончил быстро, будто подросток в свой первый раз. Не то чтобы ему хватило, но морок прошёл, и он отпихнул от себя Морти носком ботинка, поднялся, рывком застёгивая молнию. — Пошёл вон. — Что, не понравилось? — Морти нахально облизнулся, поправил упавшую на глаза челку. Поднялся, отряхнул коленки, уставился на него как ни в чём не бывало. — Я сказал, убирайся, — рявкнул Рик, свирепея. — Если не понравилось, то можем попытаться ещё раз. Или, если хочешь, можешь меня... научить. Рик сам не знал, как удержался и не отмудохал его — только дверь открыл и вышвырнул за шкирку, как котёнка. А ночью припёрся к нему в распиздень, стащил с него одеяло, зашипел ему в ухо, путая слова: — Сов-ршеннолетний, значит? М-малыш Морти вырос и рвётся на дедушкин хуй? Я те счас покажу свой хуй, суч-чёныш, мало не покажется... Вжимая его кудрявую тупую башку в подушку, Рик сорвал с него трусы, забрался пальцем в задницу, и Морти взвыл. — Орать вздумаешь — будешь ебаться во сне, — пригрозил Рик. — Пошёл нахуй, — сказал Морти придушенно, но заткнулся, вцепившись зубами в свой кулак, и Рик продолжил. Переворошив тумбочку Морти, нашёл тюбик крема, вылил чуть ли не половину себе на ладонь. Рывком под бёдра вздёрнул внука задницей кверху. — Шлюха, — сказал Рик, отвесив шлепок по заднице — красные полоски от ремня побледнели, превратившись в синеватые пятна. — Грязная шлюха, — засунув в туго сжатую дырку сразу три пальца, щедро облитые кремом, Рик грубо размял стенки, готовя под свой хуй, не размениваясь на нежности, достал член из штанов и принялся драть мальчишку, не заботясь о том, каково ему. Морти скулил в кулак, но он не обращал внимания — ебливая сучка сама напросилась. Он драл его жопу, забив на боль — и свою, и чужую, натягивая на себя по самые яйца, и вытащил только для того, чтобы залить спермой его спину. Придя в себя над ним, склонился к его уху, сгрёб волосы в кулак, оттянул на себя голову. — Доволен, сука? Морти молчал, тяжело дыша, подушка под ним промокла от слёз и соплей. Хмыкнув, Рик слез с него, заправил член обратно в штаны. Перед самой дверью обернулся. Морти лежал на спине, вытирая лицо ладонью. — С днём рожденья, М-морти. — Пошёл на хуй, Рик, — сказал Морти, у которого голос дрожал из-за сдерживаемых слёз. — Ненавижу тебя. Расхохотавшись, Рик ушёл, вслед ему полетела подушка, с глухим стуком упавшая на пол. Они признавались друг другу каждый раз, обвиняя друг друга в говне, которое с ними приключалось. Когда Морти ронял отвёртку, когда Рик вытаскивал Морти в портал с дурацкой школьной вечеринки. Когда неуклюжий Морти разбивал бутылку с пивом, не донеся до деда, а свою выпивал прежде, чем тот доберётся до него. Когда кто-нибудь отгрызал Рику полноги или выклёвывал Морти глаз. Признавались после того, как один отсасывал другому в гараже, или под столом на кухне, или в гостиной, давясь нервными смешками. После того, как потрахались в тарелке, прямо в луже бухла и чёрт знает чего ещё, среди пустых бутылок и их осколков, рискуя остаться со вспоротой спиной, прямо посреди груды только что выпущенных чужих кишок. Оказалось, что только что кончивший Морти — раскрасневшийся, мокрый, дрожащий — ангельски прекрасен, и его «Ненавижу тебя, Рик», произнесённое нежным голосочком, сдобренное вдобавок каким-нибудь особо забористым матюгом, доставляло Рику неимоверно. Он видел, во что превращается его внук благодаря своему дедушке. Он понимал, как отвратительно всё, что они делают. Но он не мог остановиться. Морти выполнял все его приказы, глядя ему в рот, беспрекословно: бросал гранату в окно, открывал парашют, набивал самокрутку, профессионально слюнявя палец, подставлял рот и задницу, и снова и снова нажимал на курок — и он не мог отказаться от этого. Он слишком подсел на это. На Морти. Его случай мортимании был крайне запущен и совершенно неизлечим. Он говорил ему: «Пошёл нахуй, Морти» — и мальчишка, похабно ухмыляясь, перелезал со своего сиденья к нему на колени, с готовностью стаскивал штанишки и присаживался, куда было велено. Как же он был счастлив, когда мелкий сучёныш прыгал на нём, пыхтя его имя. И как же ему становилось паршиво, когда всё заканчивалось. Но он не мог прекратить. Сучке Саммер пришлось вынести мозг, когда она, дурында, решила шантажировать его — его! Рика Санчеза! — каким-то мутным видео, на котором, однако, прекрасно было видно (и слышно), как самозабвенно Морти получает минет от дедушки. Рыжая сука заткнулась, поспав часок, колба с воспоминанием была благополучно разбита... Но стали ли они осторожнее? Нихуя. Призрак пиздеца маячил перед ними, перед самыми их носами, угрожая разрушить жизни обоих. Было ли им похуй? Разумеется. Однажды Рик здорово проебался — тарелку подбили над самой поверхностью, и их отшвырнуло друг от друга вместе с осколками корабля. Один из осколков воткнулся Рику в спину, когда он упал на землю — и он лежал и гадал, найдёт ли его пиздюк до того, как он, не в силах дотянуться до кармана с порталкой, сдохнет с голоду — или с ним всё ещё хуже, чем с его дедом. Но Морти пришёл — и часу не прошло, хромая на обе ноги, придерживая одной рукой другую, болтающуюся на косточке. Рухнул перед ним на колени, нашарил пушку в кармане. Попытался его поднять. — Блядь, нихуя не жрёшь, кроме водки, а тяжёлый, как лось, — выругался Морти и попытался снова. Одной рукой и на двух половинках ног получалось херово. Он выстрелил порталом совсем рядом, кряхтя, перевалил Рика через край. От удара о плиточный пол Рик чуть не отдал концы. — Говори, что делать, — приказал Морти, прежде всего обколов его антибиотиками — чтобы не было заражения крови. — Всё очень хуёво, Морти, — усмехнулся Рик, слизывая кровь с губ. — Похоже, придётся делать нового клона — мой спинной мозг решил поиграть в обиженку и отказывается двигать моими ногами. — Говно вопрос, Рик. По его указке Морти сделал клона, переместил в его башку сознание своего деда-мудака. И только потом с размаху врезал ему по лицу. — Это, бля, ещё за что?.. — За то, что чуть не подох. Мудила, — сказал Морти. И позорно, по-детски разревелся, уткнувшись в его голое, ещё мокрое от питательного раствора плечо. В эту ночь они нажрались в слюни, празднуя очередную победу над смертью, а потом хорошенько упоролись — так, что ноги не держали, разлеглись прямо на полу в номере какого-то занюханного отельчика на краю Галактики. Когда отпустило, Морти повернул к нему голову и сказал: — Я тебя люблю. Рик посмотрел на него. Морти был почти трезв и совершенно серьёзен. Рик усмехнулся. — Ну и как? Как... ощущения? — Хуёво. Будто... будто дознулся какой-то хуйнёй, молишься, чтоб отпустило, но оно всё никак, тебя блевать тянет, а оно только... сильнее штырит. — Прямо всегда-всегда хуёво? — спросил Рик, протягивая руку к его лицу, как не делал никогда — они даже целовались редко, Рик у него в рот чаще брал, чем целовал. — Неа. Иногда охуительно, — Морти улыбнулся и положил свою руку поверх его. — Кажется, будто всё хорошо, и мама никогда не узнает, и ты никогда не уйдёшь... — Но чаще хуёво, — сказал Рик, и Морти кивнул. Рик сел над ним, задрал на нём футболку, поцеловал бледную кожу. Морти смотрел на него, прищурившись, а, когда Рик приблизился к его лицу, чтобы поцеловать, обхватил его член сквозь штаны. — Ты маленькая развращённая сучка, — сказал Рик, оторвавшись от его губ. — Я буду вечность гореть в аду за то, что сделал это с тобой. — Не смей подыхать без меня, — велел ему Морти, надрачивая его член. — Отправимся гореть вместе. — Ты хочешь сказать, что и в аду мне не будет от тебя покоя? — Рик закатил глаза, и Морти рассмеялся. — Ну уж нет. Помру и отдохну от тебя, заноза в заднице. — Ненавижу тебя, Рик, — ласково сказал Морти, и Рик, ухмыльнувшись, сдёрнул с него штаны.