Светлячок

Светлячок

      Мысли — материализуются. Все страхи, желания и надежды в нежданную пору способны обрести плоть. Если разделить перечисленные три понятия на два, то получится полтора, но полутонов не бывает. Больше не бывает. Один против двух, третий лишний — каждый зовёт, как нравится. И лишним, зачастую, бывает надежда.       Не место этой солнечной девочке в клоповнике: тонкая подошва летних сандалий не должна коснуться замусоренного пола, липкие взгляды не должны упасть на усыпанные веснушками хрупкие плечи; сигаретному дыму не позволено впитаться в медно-золотистые волосы. Они должны пахнуть надеждой — поздней весной, первой грозой и влюблённостью.       Густое облако «Белого гиацинта» смешивается с ядерным запахом «Прелести», которым забетонировано тонковолосое каре. Безобразно жёлтое, как цыплячий пух. Жанна, разбираясь в парикмахерском искусстве (мать работала в провинциальном салоне и до сих пор верила, что дочь поступила в московское педучилище), советовала пару раз промыть голову слабым раствором синьки.       — Ну, это, понимаешь, Натк, цвет будет, — химозно-розовый шар жевательный резинки лопнул, некрасивыми клочками облепляя ярко-накрашенный рот, — бла-а-ага-аро-о-одным! Голубая кровь, все дела, хах.       — Голубая кровь… Голубые ляжки! — Визгливо смеётся её соседка, кое-как уместив в узком продавленном кресле свисающие между топом и кожаной юбкой бока.       — Заткнись, овца! — Гневно шипит обладательница солнечно-жёлтого каре, жирно намазывая губы ярко-розовой помадой.       — Я-то, мож, и овца, — женщина взбила ярко-рыжие спутанные кудри — результат химической завивки, — но меня это, мальчики на больших фурах любят! И мёрзну я, как бы, меньше — мяско-то есть, а на тебя смотреть больно! Из жалости погреться в кабину впускали, ха-ха!       — Трассерская шмара! — Огрызнулась блондинка.       — От трассерской слышу! — Набычилась рыжеволосая, приподнимаясь со своего места, но кресло протестующе заскрипев, не пожелало выпускать обладательницу объёмных форм из объятий узкого сидения. — Ну, попроси у меня ещё взаймы!       — Перебьюсь! — Фыркнула высокая, худощавая блондинка, поднимаясь из-за трюмо и слитным движением совсем не изящной ладони сгребая, где купленную, а где стыренную, косметику в небольшую с виду сумочку.       По соседству с ленинградской тушью-плевалкой (очень точно передающей атмосферу дворов-колодцев Северной столицы — заплёванных и закиданных шприцами) и пудрой «Ландыш», в пёстром подкладе прятались кастет и пачка клофелина — стандартный дамский набор хипесницы* — пережиток недавнего прошлого, когда она сама себе была хозяйкой и садилась в фуры, катающиеся между Москвой и Ленинградом. Эдакая Лягушка-путешественница, сегодня на Красной площади, завтра на Сенатской. И рот большой, и глаза навыкате. Зато, рост приметный — вымахала, будь здоров.       Накинув на костлявые плечи болоньевый зеленый плащ, работница древнейшей профессии вышла из квартиры. За обитой грязно-коричневым дерматином дверью, украшенной клочьями вылезшей пыльной ваты, пыхтели подружки, наводя напоследок марафет. Только первому клиенту повезёт увидеть их во всей красе, со свежим макияжем, а дальше… Никто не знает, сколько мужиков придётся обслужить.       Девушка, выйдя в погружающийся в весенние сумерки двор, вдохнула полной грудью воздух, и поморщилась: опять где-то септик не закрыли, ароматы плывут над песочницами-мухоморами, хоть сейчас в обморок падай… А ведь в нескольких километрах отсюда, груши цветут. Нежным белым цветом, затапливая округу сладким запахом. Нателла хотела бы их увидеть воочию, да вот засада — днём она отсыпается.       Заехавший на пешеходку тёмно-зелёный москвич мигнул фарами.       — Ха-а-ай, — путана махнула кистью, украшенной маникюром кричаще-розового цвета, при этом, едва не задев щеку водителя. — Какие люди в Голливуде!       — Привет, Конфетка, — улыбнулся правым уголком рта Железный. — Отпадно выглядишь.       — Ой, да ла-а-адно! — Делано засмущалась она, поправляя намертво склееные лаком волосы. — Сам-то, пиджак новый…       Молодой бандит хмыкнул и сквозь линзы солнцезащитных очков бросил искоса довольный взгляд — заметила. Эта лахудра, завербованная им на трассе, быстро освоилась в новой среде и из дешёвой подстилки стала гарандессой*. С него — крыша, с неё — верность. Лаве хорошие приносит и по-своему, насколько это для проститутки возможно, честна.       Заскрипело заднее сидение — другие путаны грузились в салон. Натужно рявкнул мотор, распугивая вездесущих воробьёв и серая коробка пятиэтажки стала удаляться. Через зеркало заднего вида и огненную гриву восседающей, как царица, Вальки (Ванессы) Нателла видела, как дом словно вздохнул с облегчением — тёмные окна стали оживать, в жёлто-оранжевых прямоугольниках появились силуэты людей. Никто из них не пойдёт в участок жаловаться участковому — все мусора давно прикормлены, у братвы всё на мази.       Фонари загорались за колесящим москвичом, словно машина устроила гонки со светом. Дома становились новее, выше и богаче, будто вырванные из другого мира. Когда-то над скрипучей кроватью долговязой девчонки с тонкими мышиными косичками весела открытка со сказочным видом на синее море, на обороте картонки обреталась размашистая подпись на незнакомом языке. Она немецкий в школе учила, но это был точно не он. Итальянский.       Наверное, поэтому мать спуталась с грузином и даже ненадолго вышла за него замуж. То ли в память о короткой, быстро остывшей любви, то ли, о бурном романе, состоявшемся на Четвёртом Всемирном фестивале молодёжи и студентов, она дала своей единственной дочери такое странное и чуждое уху советского гражданина имя. «Светлячок» переводится. А вот отчество дала своё — колхозное, истинно-советское («Раскулаченное, ага!» — фырчала длинноногая деваха, размешивая в гранёном стакане чая сразу три кубика рафинада).       — Выгружайтесь, — москвич затормозил у кафе «Северное сияние». — Слышь, Конфетка, — когда проститутки начали покидать салон, ладонь в перчатке сомкнулась вокруг жилистого запястья Нателлы, — не суйся к подозрительным типам. Будь на стрёме, — тихо, но вкрадчиво сказал Железный.       Блондинка дребезжаще рассмеялась.       — Ты мне что, муженёк? — Фыркнула она, но почувствовав, что хватка усилилась, кивнула. — Ладно, ладно!       Стылый воздух вызвал дрожь — испарина по линии роста волос тут же остыла и стала неприятно холодить лицо. Аккуратно промокнув её рукавом плаща (скорее, размазав тональник), девушка потянулась к сумочке за сигаретами — верный знак для ищущих подружку на час, что она готова пообщаться в обмен на некоторое количество хрустящих купюр.       — Работаешь? — Едва кончик «золотой Явы» налился оранжевым огоньком, рядом, как заказывали, нарисовался тип в пальто и при галстуке.       — Для тебя совершенно свободна, — путана, затянувшись, выпустила в круглое рябое лицо порцию горького дыма, разглядывая первого за вечер клиента придирчивым взглядом.       Что бы ни говорила толстуха, а Нателла популярностью у мужиков пользовалась. Проржавевший Железный занавес прогибался, а местами прорывался под гнётом вражеской западной культуры. Сквозь дырки в нём — гвозди выковыряли и сдали в цветмет, просачивались тонкие ручейки радиоволн «Голоса Америки» вместе с завезёнными в Союз пластинками и кассетами. Изменились и понятия красоты: дородным алощёким дояркам пришлось потесниться — бренча костями, им на пятки в стоптанных кирзачах, наступали тонкими шпильками модели. Нателла была, конечно, не модель, так, заменитель, но даже простому шофёру хотелось разузнать, чем бабы забугорные от местных отличаются.       Да ни чем.       Та же дырка, вставил — вынул. А может, порекомендует длинноногую блонду дружкам и те, высунув пивное пузо из прокуренной кабины, ткнут засаленными толстыми пальцами именно в неё, Нателлу. Главное, пока стоишь на трассе, не попасться мусорам — дяди на канарейках* оставляют точно такие же, как их горчично-синие «Лады», синяки на лице, рёбрах и бёдрах, словом, куда дубинка попадёт. Обезьянники — не лучшее место в принципе, а когда ты — гражданка с пониженной социальной ответственностью, то пребывание в этом месте может стать совсем невыносимым.       Благо, крыша есть.       И имя, в отличие от товарок, настоящее. Правда, паспорт забрали, доказать нечем.       Вся столица поделена на районы между паханами, рулящими или с хат, порой, находящихся под крышами элитных сталинок, где за стеной — прима-балерина, а сверху — лауреат Ленинской премии, или из бараков на окраинах. У паханов есть доверенные лица — волчата, они-то разъезжают на блатных точилах. Один из таких, Железный, крышует гадюшник — трёхкомнатную квартирку и имеющийся в нём набор подстилок*. Уйдя под паханское крыло, Нателла перестала ездить на «заработки» в Ленинград — там уже другая братва, другие понятия. Но и под присмотром вполне хлебно. И относительно безопасно.       Ошибочка вышла.       Уже собираясь уединиться в ближайшей подворотне с неказистым мужичком, всё норовящим залезть в карманы кожаного пиджака, чтобы вытащить деньги, Нателла ощутила промеж лопаток тяжёлый взгляд. Обернувшись, она была ослеплена миганием фар. Свернуть работу? Так скоро?       — Поехали, дело есть, — эмоции Железного через очки и темень, царящую в салоне, было не прочесть.       Нахмурившись, и сдув лезущую в глаза потяжелевшую чёлку («Прелесть» и влажный холодный воздух прелестно склеили волосы, превратив те в жалкую пародию на шлем из дынной корки) путана села в машину. Шестое чувство вопило о скором дерьме, в которое её привезут и от души пнут, чтобы она захлебнулась.       Ошибки быть не может.       Не было тогда, когда пустили по кругу, чтобы проверить, сколько выдержит новая подстилка, нет и сейчас, когда последний, заброшенный дом остался далеко позади. Спросить у Железного, что случилось — язык не поворачивается. Кто она такая, чтобы спрашивать у него? Ну, было у них несколько раз на заднем сидении этого же москвича где-то в закоулках Первопрестольной. Это ничего не значит. Ведь нет?       Иногда Железный даже дарил мелочёвку — импортные сигареты. Где-то в сумке, на самом дне, лежала отвратительно-оранжевая, французская помада. Нателла понимала, насколько с её внешностью не сочетается морковный цвет, но один раз, в каком-то душевном порыве, накрасилась и была удостоена одобрительного кивка и некого подобия нежности во время неоплачиваемого секса на холодном чугунном бортике ванны, пока Жанна и Ванесса не пришли со смены. И всё-таки, она не краля* Железного.       Ладони вспотели, и зелёная болонь мялась под сведёнными судорогой пальцами. Кажется, кончики остро заточенных ногтей продырявили ткань и оставили на мосластых коленях царапины. Во рту встал противный горький ком. Перед глазами то темнело, то светлело — за городом звёзды были яркими, серебристое крошево щедро усеяло тёмное небо. Нателла смотрела вверх и чувствовала, как по вискам, стекает причудливой траекторией (москвич трясся на просёлочной дороге) то ли пот, то ли слёзы. А она, наивная, думала, что уже разучилась это делать.       — Кэмэл хочешь? — Голос Железного заставил путану оторваться от созерцания небесных светил.       — Чё? — Не поняла она.       На колени приземлилось что-то совсем невесомое, и в следующий миг, в салоне вспыхнул болезненно-жёлтый свет. Щурясь и цедя сквозь зубы «ласковые слова» в адрес сидящего за рулём, Нателла рассмотрела «угощение». Финские сигареты с верблюдом на пачке. Ну, дурой будет, если откажется от такого. Как-никак, в последний раз.       — Хочу, — подцепив ногтем откидную картонную крышку, блондинка вытащила пару сигарет. — Будешь?       — Буду.       Чиркнув простенькой зажигалкой (часть улова с последнего перед Железным дела) девушка прикурила. Вытащив дымящую сигарету, она зажала между губ не зажжённую, и, прижав кончик к первой, подкурила и её. Потянувшись вперёд, вставила сигарету в уголок рта бандита и сама затянулась. Прогретый воздух в салоне наполнился дымной, почти полынной, горечью.       Хотелось растянуть удовольствие, но руки дрожали, а поговорка «Перед смертью не надышишься» работала на всю катушку. Вдыхая во все лёгкие, Нателла даже ощутила некую слабость. Словно ей двенадцать и она шкерится за сгоревшим на днях бараком, пытаясь не упасть после первой затяжки «Беломора». Пепел тёмно-серыми хлопьями скапливался в строчке и складках пузырящегося на груди плаща.       — Ну, ты и пылесос, — хохотнул Железный, мочаля фильтр. — Ещё бери.       — Ага, — в чуть-чуть приспущенное стекло улетел миниатюрной кометой, оставляя за собой хвост оранжевых искр, окурок. Нателла проводила его тоскливым взглядом — а что, если ей выскочить из машины? Банда Крюка* её из-под земли достанет. Новая сигарета, зажатая в бледных под помадой губах, уже была наполовину выкурена. Фирму́ попробовать выпадает не каждый день, жаль, что этот станет для неё последним.       Москвич внезапно выехал на небольшую, залитую светом фар нескольких машин, поляну. «Ну, вот и приехали», — подумала Нателла, наглея, и выпрастывая из пачки третью сигарету. Горький, с привкусом чего-то пряного вкус заколол язык.       — Выгружайся, Конфетка, — бросил мужчина, первым выходя из машины.       Девушка бросила мимолётный взгляд на руль. Водить она не умеет.       Сплюнув на землю комок вязкой слюны, путана вдавила во влажную прелую землю каблуки и, пошатнувшись от покалывания в затёкших ногах, поплелась за Железным. Кажется, в лесу собралась половина, если не вся высшая каста группировки. Невысокий седоволосый мужичонка в окружении молодых широкоплечих парней — сам пахан. Тяжёлый взгляд, направленный куда-то вперёд испугал Нателлу до чёртиков. Звук, похожий на скулёж, заставил её приподняться на носках — за спинам собравшихся было ни черта не видно.       — Тише будь, Конфетка, — едва слышно бросил через плечо Железный, и Нателла послушно застыла статуей.       Но увидеть она успела достаточно.       Избитая до неузнаваемости Жанна долбила тяжёлую глинистую землю лопатой. Плача и сплевывая кровь напополам с зубным крошевом, она стояла по колено в яме. С краю, натужно хрипя, ворочался молодой, избитый ещё сильнее, мужчина в щегольском шерстяном костюме.       — Лярва! — Пахан сплюнул себе под ноги. — Нашла, с кем связаться! С ментом!       Проститутка тоненько завыла и задрожала. Черенок лопаты выпал из трясущихся рук.       — Много выдать успела, сука! — Главарь сплюнул ещё раз. — Копай, копай, падла!       Длинные ногти впились в ладони — Жанна — предательница? У неё же всё хорошо (насколько это возможно для проститутки): постоянные не бедные клиенты; именно она разъезжала по клубам, пока Нателла морозила свой зад в переулках, по-быстрому беря за щеку. Ладная фигурка, чёрные блестящие волосы, серые глаза — настоящая красавица, хоть малость, глуповатая.       Не малость, раз её в оборот менты взяли. Не по-весеннему стылый воздух вырывался облачками пара из раздутых ноздрей братвы, столбом шёл от корячащейся путаны, подписавшей себе смертный приговор. Мельтешащий, похожий на гусеницу, ментяра и тот, был объят паром, словно жертвенный бычок на костре.       Когда уровень земли дошёл Жанне по пояс, пахан резко взмахнул рукой — один из амбалов выдрал из раскрасневшейся намозоленной руки лопату. Понимая, что это последние мгновения жизни, проститутка отчаянно цеплялась за них. Плач и просьбы не убивать поднимались к тёмному небу, оставаясь безответными. Нателла, не помня себя от страха, вцепилась в руку Железного, не замечая показавшихся из-за оправы очков бровей, приподнятых в удивлении.       Пахан взмахнул рукой во второй раз, и над поляной раздалась пара хлопков.       Занавес!       Пара жмуров с глухим звуком повалилась на дно самодельной могилы. Мелкие шестёрки торопливо принялись закапывать тела. Братва, рассаживалась по своим москвичам и утробно рыче, те укатывали с поляны в ночь.       — Эта — что? — Главарь банды указал кивком на замершую столбом блондинку за спиной помощника. — Она ведь одного поля ягода с этой.       Девушка пожалела, что родилась такой высокой. Хотелось съёжиться в десятки раз и выскользнуть с этого место мелкой букашкой, до которой никому нет дела.       — Моя краля, отец, — ответил Железный, приобнимая умирающую от страха путану за талию.       «Надо что-то сделать, надо что-то сделать!» — билась у неё в голове мысль. Непослушная шея, чуть хрустнув, согнулась, и цыпляче-жёлтая макушка уткнулась бандиту куда-то в щеку.       — Ну, краля, так краля, — пожал плечами тот. — Имей в виду, Железный, чуть что — будете лежать вместе.       — Само собой, — кивнул мужчина.       Поляна опустела и свет фар зелёного москвича вырвал из тьмы чуть приподнятый холмик от которого, кажется, до сих пор шёл пар. Нателлу вырвало сигаретной горечью и желчью. Кашляя и отплёвываясь до слёз, она не отрывала взгляда от последнего пристанища Жанны и легавого.       Она может закончить точно также, если не хуже.       — Поехали, Конфетка, — позвал бандит. Голос казался приглушённым — Железный рылся в кабине.       Приглушённые глиной шаги раздались совсем близко, и под нос скрюченной Нателле была сунута пачка жвачки. Её опять вывернуло.

⸎ ⸎ ⸎

      Ядерно жёлтый, с банановым вкусом, комок резинки перекатывался от щеки к щеке. От сладкого вкуса и сильного запаха сводило скулы, но путана послушно жевала предложенное, иногда, ударяясь макушкой о потолок москвича, когда под колёса попадались ямки и крупные камни. Вновь наперегонки со светом — успеть приехать, пока алеет рассвет и один за другим гаснут фонари.       Вновь незнакомые дороги и дома.       — Щас приедем, из хаты не выходи, — бросил Железный, глуша мотор. Нателла сонно моргала — незнакомый двор. — Жанка могла выдать своё место.       Чистые ступени, чуть пахнущие хлором, все никак не заканчивались. Ноги подгибались от усталости, но блондинка упорно следовала за спиной в светло-сером пиджаке. Неприметная дверь, такая же, как и все на этой лестничной клетке, открылась, и в лицо путане прилетел чуть пыльный тёплый запах.       — Жрачка есть, — мужчина, открыв пару шкафчиков и холодильник кивнул. — Отсыпайся. Из хаты не выходи, дверь не открывай.       — Понятно… муженёк, — истерично хохотнула девушка, расстегивая молнию на сапогах.       Дверь закрылась с глухим хлопком и щелчком провернувшегося в скважине ключа, как там, на поляне — хлопок выстрела и щелчок затвора.       Нателла, уткнувшись горящим лбом в холодные коленки, расплакалась, зло кусая губы и глуша вой прижатой ко рту ладонью. По стенам прихожей заплясали полосы розово-оранжевого рассвета.       Она влипла. И это серьёзно. Варится в этом котле третий год, а поняла только сейчас.       Нарыдавшись всласть и хрипло фыркнув, когда из зеркала в ванной на неё взглянула настоящая лягушка — мутные глаза навыкате под распухшими веками, крупный, смазанный рот и всё это на бледном, в подтёках туши, худом лице, Нателла с наслаждением залезла в ванну. Она может не вылезать оттуда хоть целый день — по ту сторону двери никто не барабанит, крича, что здесь, вообще-то, не одна.       Вдохнув поглубже, девушка ушла с головой под воду.       Чуть позже, громко хлюпая горячим чаем из крупной, в землянике, чашки, Нателла раз за разом касалась серебристых, с синим отливом, волос. Не соврала Жанка — и впрямь, благородный цвет. Всего-то, развести на ведро воды столовую ложку синьки. Таким же раствором когда-то она отбеливала свои фартук, манжеты и воротничок.       Под окнами играли карапузы в красных и голубых курточках, прячась от взгляда путаны под шляпками песочниц-мухоморов. Мамашки качали совсем молочных детей в колясках. Тоже, или в синих, или в красных — как различают, где чья?       Детская площадка опустела, живот надулся от трёх порций чая, Нателла по-прежнему глядела в окно, думая и не думая одновременно. Чья-то фланелевая клетчатая рубашка (Железый в таком не ходит, ведь нет?) обнимала худое тело мягким теплом.       От раздавшегося в прихожей грохота упавшего тела блондинка подпрыгнула и зашипела — чай пролился на голые коленки. Стряхивая с рук остывающие в полёте чайные капли, она высунулась из комнаты и вскрикнула.       Железный! Окровавленный, без солнцезащитных очков!       — Собирай манатки, сваливаем! — Хрипел бандит, пытаясь встать на нетвёрдые ноги. — Накрыли нас — тот мент был непростым! И шестёрки подосланные! Пахана убили, братву — убили. Не получилось договориться.       Кое-как поднявшись, он пошёл в ванную, Нателла — за ним.       — К-куда? — Спросила она, втискиваясь в юбку и набрасывая на плечи плащ. Видок тот ещё: рубаха с чужого плеча, выглядывающий из-под неё подол, всё под изумрудно-зелёной болонью.       — На море посмотреть хочешь? — Криво улыбнулся Железный, стряхивая розовые капли воды.       — Х-хочу…       — Значит, в Ялту когти рвём. — Нателла захлопала глазами, когда напротив оказалось лицо бандита.       «Глаза разноцветные…» — изумилась она, правый — карий, левый — с прозеленью.       — Дай пройти, Конфетка, — мужчина на пару мгновений ткнулся носом в пахнущую мылом макушку. — Волосы покрасила. Точно конфета теперь — трюфель, в золотинке.       — Ха-ха-ха-а-а, — нервно рассмеялась девушка. Заметил.       Новые очки сели на переносицу бандита, скрывая главную примету внешности.       — Пошли, — немаленькая ладонь в облезшем ярко-розовом маникюре утонула в горячей мозолистой.       Хлопнувшая за их спинами дверь отрезала от старой жизни.       Навстречу новой, где кричат вечно голодные чайки, и прибой лижет ноги, зарывшиеся в мокрый песок по щиколотку.